Часть 1.
4 августа 2017 г., 18:29
***
Ты моя слабость, моя одержимость, моя несбыточная мечта… и мой крест. Раньше я никогда бы не подумала, что с такой слепой страстью полюблю понедельники с ранними подъемами на каторжные и изматывающие работы за территорией тюрьмы… 6:15 Прежде, чем дверь тихо откроется, и ты примешь свою смену, а затем пойдешь на обход, будоража абсолютно всех заключенных, жадно рассматривающих твое идеальное тело, на котором грубая форма надсмотрщика смотрится настолько сексуально, что затмевает любую яркую брендовую вещь… В этот момент я готова убить каждую, кто пошло смотрит на тебя или выкрикивает всякие вульгарные фразочки в твой адрес… Но ты не слышишь их, или делаешь вид, что не слышишь, продолжая медленно прохаживать мимо камер, скрипя своими новенькими кожаными берцами. 3 секунды. Ты останавливаешься ровно настолько у каждой из камер, окидывая заключенных пренебрежительным взглядом и пряча руки с идеальными длинными пальцами в карманы брюк, задевая при этом закрепленную на поясе резиновую палку и шокер. Твои ладони нежные и ухоженные, совсем не такие грубые и мозолистые, как у меня. Возможно — хотя это может оказаться бредом, — ты играешь на каком-нибудь музыкальном инструменте. Почему-то я вижу тебя в элегантном, блестящем платье в пол за фортепиано. В моей голове даже играет одна из любимых композиций Иоганна Себастьяна Баха «Нежность», и какое-то щемящее душу чувство с головой захлестывает меня. Я определенно сошла с ума… Боже, я даже считаю твои шаги, когда ты направляешься в сторону моей камеры и, кажется, мое сердце сейчас подстраивается под их ритм и замедляется. Десять… Одиннадцать… Двенадцать… Тринадцать… Твоих шагов больше не слышно, но теперь я отчетливо различаю тяжелый прерывистый вздох, прежде чем поднять на тебя робкий взгляд и попытаться запомнить каждую черточку, родинку, крохотный шрам на губе твоего безупречного, ослепительной красоты лица… Но больше всего меня волнуют эти прохладные, темно-хвойные и проницательные глаза, которые смотрят насквозь, скользя по растрепанным краям моей души, и оставляя на ней свой невидимый, обжигающий след… Три… Четыре… Пять… Пять секунд… Ты разворачиваешься и молча уходишь дальше, а я мысленно ликую от того, что сегодня ты задержалась у моей камеры больше, чем у остальных. Могло ли это означать, что ты тоже проявляешь ко мне интерес? Могло ли это значить хоть что-то? Карандаш… где мой гребанный карандаш?! Я переворачиваю тонкий рыхлый матрас своей скромной кровати, если таковой можно обозначить место, где я две недели пытаюсь спокойно заснуть, несмотря на болезненно колющую спину острую пружину, в поисках альбома и карандаша, чтобы запечатлеть на бумаге твой образ, пока он еще отчетливо стоит перед глазами, и нахожу его в пыльном углу. Штрих за штрихом… Затираю недостатки подушечкой пальца, стараясь успеть перед тем, как двери камеры откроются, и нас снова поведут копать клеклую землю на участке начальника тюрьмы. Я должна успеть, более того, я практически закончила. Теперь я могу любоваться тобой не только по понедельникам, средам и пятницам, но и каждую минуту своего свободного времени. Я мешаю ложкой вязкую серую жидкость в тарелке, которую наш тюремный повар называет кашей и собираюсь из последних сил, чтобы открыть рот и проглотить эту тянущуюся тошнотворную массу, из которой состоит наш завтрак. Это отвратительно… Морщусь и стараюсь не пережевывать, потому что, распробовав это, меня точно вывернет наизнанку. Но я должна питаться, чтобы сохранять свое самочувствие в норме и иметь хоть какие-то силы для предстоящих по плану работ… Господи… Когда я уже выйду отсюда? Мне кажется, что я просто загнусь здесь максимум через месяц, моя спина чертовски сильно ноет, а на руках снова лопнувшие мозоли. Сегодня мы закончили раньше. Сдавая инвентарь на склад, мне снова посчастливилось увидеть тебя. Ты была в компании Блейка и смеялась над его шутками. Нервно сглотнув, я замерла с лопатой в руках, полностью выпадая из этого мира. Ведь твой смех — самое лучшее, что мне доводилось слышать и единственное, что я больше всего хочу — хоть на мгновение стать его причиной… — Гриффин, какого черта застыла? Клади лопату и расписывайся! Голос мисс Браун вырывает меня из моих фантазий. Мне необходимо несколько секунд, чтобы осознать, где я нахожусь, перед тем как убрать ненавистный инструмент ко всем остальным и дрожащей рукой оставить в журнале подпись. Добраться до камеры тоже оказывается весьма проблематичным. Я едва могу оторвать болезненно ноющие ноги от пола, перемещая их шаркающими движениями, но, оказавшись на месте, буквально падаю на койку, которая в этот момент кажется мне самой мягкой и удобной на всем белом свете… Прикрываю глаза и ощущаю, как Морфей окутывает меня своими цепкими щупальцами, но сирена, оповещающая всех о начале обеда, рушит последние надежды на сон. И пусть в столовке снова не будет ничего съедобного, я должна питаться, чтобы выбраться отсюда и пережить этот ад. Прийти на обед оказалось верным решением, потому что в конце столовой я замечаю за столиком собравшийся персонал тюрьмы. После нескольких инцидентов и драк, было принято, чтобы офицеры обедали вместе с заключенными и попутно контролировали ситуацию. Естественно, ваша еда отличается от того, что с характерным плеском из половника уже через пару минут оказывается в моей тарелке. Рисовая каша с овощной подливой из помоев… Определенно из помоев, по крайней мере это пахнет именно так, пока я несу поднос к своему столу, за которым привычно пусто… и в этом определенно есть плюс. Никто не лезет к тебе с расспросами, не делает пошлых намеков, и не портит и без того испорченный аппетит. Вся эта привилегия благодаря тому, почему я здесь. Остальные заключенные считают меня психопаткой и обходят стороной… Что ж, стоит заметить, они чертовски правы, поэтому единственный мой друг, с которым я делюсь своими мыслями и переживаниями — это дневник с твоим портретом на последней страничке… Он — определенно самое ценное, что у меня есть, поэтому я бережно кладу его рядом со своим подносом, принимаясь за свою скорее не еду. Я стараюсь не пялиться на тебя, но это выходит с трудом. Ты откидываешься на спинку стула и закидываешь ногу на ногу, прежде чем достать из кармана форменной куртки перочинный ножик и отрезать им кусочек яблока, отправляя к себе в рот. То, как ты тщательно его пережевываешь, позволяет мне вдоволь насладиться твоими точеными скулами и жилками. Черт возьми, почему в тебе идеально абсолютно все?.. Я чуть не давлюсь своим черствым кексом, когда ты поднимаешь задумчивый взгляд на меня. Пять секунд… прежде чем ты его отведешь в сторону, переключая свое внимание на Блейка. Пять секунд, прежде чем мое сердце с бешеной силой снова забьется в груди. Я все еще не пришла окончательно в себя, когда происходит то, что ломает мои установки и привычный уклад существования в тюрьме. Кто-то из заключенных, споткнувшись, роняет свой поднос ко мне на стол, и все его содержимое оказывается на моем дневнике. Пять секунд… чтобы ощутить первобытный гнев, рвущийся наружу из самых потаенных уголков души. Пять секунд, чтобы впиться дрожащими пальцами в воротник заключенной и встряхнуть ее как тряпичную куклу, прожигая насквозь испуганное лицо залитыми кровью глазами. — Гриффин и Роуз! Немедленно отошли друг от друга! — кричит сквозь гул и свист остальных заключенных Блейк. Ни за что! Цепная реакция запущена, и я не могу взять свое тело под контроль до первой крови… — Тш-ш, Кларк, успокойся. Она не хотела этого делать, все вышло случайно… Мой гнев и ярость моментально улетучиваются, когда я слышу твой хрипловатый голос у себя за спиной, а затем ощущаю нежные руки на своих запястьях… Шок… Смятение… Паника… Радость. Ты знаешь мое имя, а то, как оно звучит из твоих уст — просто потрясающе. Я упускаю момент, когда ты заводишь мои дрожащие руки за спину и прижимаешься ко мне. Смотреть на тебя не сравнимо с тем, чтобы ощущать твое тепло сквозь грубую ткань формы. Сердце вот-вот вышибет мою грудную клетку, в то время как внизу живота непроизвольно затягивается узел непереносимого желания. Мне стыдно, что мое тело и мой разум так реагирует на тебя, но я ничего не могу с этим поделать, и единственное, чего больше всего сейчас хочу — чтобы этот контакт между нами продлился как можно дольше. — Хорошая девочка… — ты шепчешь мне это на ушко, полностью лишая рассудка. Внутри все трепетно сжимается, и я едва могу устоять на ногах, отчего буквально облокачиваюсь на тебя спиной. Ты растерянно выдыхаешь мне в шею и разжимаешь свои идеальные пальцы на моих запястьях, заставляя меня чуть ли не захныкать от разочарования. Я просто жажду твоих прикосновений, независимо от того, в каком ключе они будут, поэтому решаюсь на отчаянный шаг… Делаю резкий выпад вперед и наотмашь бью заключенную, скрученную Блейком, по лицу. Из ее носа брызгает фонтаном кровь, а я оседаю на пол, ощущая между лопатками разряд шокера. — Мы должны сообщить об этом инциденте руководству. — Нет, не стоит. Она всегда такая тихая и спокойная, думаю, у нее была веская причина так повести себя с Роуз. Просто замнем все и оставим это дело между собой. Все тело чертовски ноет то ли от работы с лопатой, то ли от впечатлительного разряда тока, от которого у меня до сих пор дрожат руки и раскалывается голова. Пытаюсь разлепить глаза, чтобы разглядеть говоривших. — Если кто-то узнает, нам не поздоровится… — Не узнает. — Я все еще нахожусь в своей камере, и ты стоишь ко мне спиной, в то время как Блейк замечает, что я пришла в себя. Он кивает тебе в мою сторону и ты оборачиваешься, задумчиво разглядывая мое лицо. От твоего взгляда у меня холодеют и покалывают кончики пальцев, а к щекам прилипает стыдливый румянец, который разгорается еще сильнее, когда я замечаю свой испорченный дневник у тебя в руках… — Хорошо, но это… — Блейк тяжело вздыхает и направляется прочь из камеры, что как раз кстати. — Под твою ответственность, Лекса. Ты киваешь и провожаешь его безразличным взглядом, прежде чем вернуть свое внимание ко мне… Пару твоих шагов и мое сердце вот-вот остановится, потому что ты так близко, что я слышу твое тяжелое дыхание. Челюсть сжата, отчего черты твоего прекрасного лица острые и немного грубые, а взгляд темно-хвойных глаз абсолютно нечитаем. — Держи, — отвечаешь прохладным тоном и отдаешь мой безнадежно испорченный дневник. Листаю, чтобы убедиться в том, что ты не смогла прочесть весь этот бред и облегченно выдыхаю. Но замираю, когда осознаю, что рисунка с твоим портретом в тетради нет. — Ты отлично рисуешь, — комментируешь ты мое очевидное замешательство и достаешь из кармана сложенный пополам свой портрет. Он также испорчен, и мне искренне жаль, что ты не увидишь его до того, каким он был до происшествия с рисом. Твоя похвала для меня дороже всех положительных отзывов величайших критиков, когда-либо присутствующих на моих выставках. Потому что ты — особенная. — Спасибо, — отвечаю, когда вспоминаю, как правильно говорить. С тобой я немного рассеянная и наверняка создаю впечатление умственно отсталого человека. Ты усмехаешься и, развернувшись, выходишь из моей камеры, однако что-то заставляет тебя остановиться, и я очень надеюсь, что причина во мне. — И прости, что ударила шокером, — бросаешь, не оборачиваясь, прежде чем уйти и оставить меня наедине со своими слепыми чувствами и зародившейся где-то в глубине сердца надеждой.***
Я едва смогла пережить этот вторник. Изнурительных работ на участке сегодня не было и, несмотря на то, что мне удалось выпросить у заключенной из соседней камеры довольно интересную фантастическую книгу, я так и не смогла полностью насладиться ее сюжетом, пребывая в постоянных мыслях о тебе. На тридцатой странице я полностью осознала, что абсолютно не понимаю, о чем идет речь в этом романе, и думаю о том, как ты проводишь свой выходной. На тебе свободная и удобная домашняя одежда, возможно короткие джинсовые шорты и широкая майка, чуть мокрые после душа волосы собраны и уложены на одно плечо. Ты пьешь кофе с тостами, смотришь телевизор и смешно щуришься от пробивающихся сквозь окно солнечных лучей. Твое тело расслабленно после утренней пробежки и ноги приятно покалывает. Интересно, у тебя есть домашнее животное? Большой, пушистый и толстый кот, или собака: овчарка, хотя может и доберман. Ты гладишь их и играешь с ними на влажном газоне у дома, полностью отвлекаясь от своих проблем, работы… меня. Могла бы ты думать обо мне и смотреть на мой рисунок? Или выкинула его сразу, скомкав и оставив в урне сразу за территорией тюрьмы? Хотя зачем тебе думать о какой-то заключенной, которой предстоит сгнить в тюрьме четверть века, если полностью докажут мою вину в убийстве сына канцлера Джахи… А еще у тебя наверняка есть парень… или девушка. И ты сейчас находишься в чужих объятиях, заставляя мое сердце болезненно трепыхаться в груди от этих невыносимых, гнетущих мыслей. Боже, я не схожу с ума, а полностью сошла, когда впервые допустила мысль о том, каково целовать твои пухлые губы, совершенно не задумываясь о том, что у тебя есть кто-то… кто-то, кто может тебя обнимать, целовать, касаться, доводить до исступления своими ласками; кто-то, кем мне никогда не стать… — Блять! — непроизвольно вскакиваю и отшвыриваю книгу в сторону. — Эй, Гриффин, аккуратнее с чужими вещами! — Тина явно беспокоится о том, в каком состоянии я верну ее бестселлер. — Прости, я… — растерянно чешу затылок, поднимая с пыльного пола роман. — Дочитала до того момента, где Калиб убил Джесс? Положительно киваю в ответ, совершенно не осознавая, о чем идет речь, но вызываю этим жестом понимающую улыбку у девушки из соседней камеры. И это правильно, но совсем неправильно то, что Лекса отчетливо стоит перед глазами, а я не могу ее нарисовать, потому что больше не на чем…***
Среда. Я проворочалась всю ночь, размышляя над тем, что скоро тебя увижу, поэтому так и не смогла заснуть, из-за чего сейчас стою напротив тюремной решетки и ощущаю себя полностью разбитой и вымотанной. Обход… Скрип двери. Кажется, я затаила дыхание, впитывая глазами твой облик. Тот же высокий хвост, грубая тюремная форма, дубина, шокер и беспристрастное выражение лица, только в этот раз что-то все-таки изменилось. Мне достаточно пару минут, чтобы рассмотреть на твоей шее кулон с сердечком и почувствовать себя еще хуже. К горлу подкатывает горечь и тошнота, а желудок неприятно сжимается. Я хватаюсь руками за прохладные железные прутья, чтобы сохранить равновесие и устоять на ватных ногах, пока ты идешь мимо, как обычно игнорируя пошлые предложения заключенных. Тринадцать… Неизменных тринадцать шагов, прежде чем ты оказываешься напротив… Только в этот раз я не готова встретиться с тобой глазами. Пять… Шесть… Семь… Почему ты все еще не уходишь? — Гриффин, ты в порядке? — прохладный тон, но в нем читается нотка беспокойства, вынуждающая меня все-таки поднять на тебя глаза. Ты тоже выглядишь весьма измотанной, а круги под темно-хвойными глазами говорят о том, что ты плохо спала… И мне тошно подумать о том, почему… — Со мной… — сглатываю, сжимая до побелевших костяшек железные прутья. — Все хорошо. — Выходи из камеры, я отведу тебя в медпункт, — приказным тоном сообщаешь мне ты, но я не намерена тебе подчиняться. — Я в порядке! Просто плохо спала из-за торчащей пружины! И если вы беспокоитесь о моем состоянии, то сообщите своему руководству, чтобы мне поменяли койку. Мой язык определенно опережает мозг. Я провожаю тебя растерянным и даже немного испуганным взглядом, наблюдая за тем, как ты ускоряешь шаг и прячешь руки в карманы, откуда выпадает мой рисунок. Ты замечаешь это, останавливаешься и растерянно смотришь то на него, то на меня, а я больше всего надеюсь на то, что ты поднимешь его. И поднимаешь… Быстро прячешь в карман и быстрым шагом идешь дальше… Я мысленно ликую, забыв на мгновение о том, что наговорила ей. Считать ее своей только потому, что она задерживается у моей камеры — было неправильным. Да, у такой красивой девушки наверняка есть личная жизнь. Жизнь, которая никак не может быть связана с преступницей. Поэтому единственное, чего я достойна, так это того, чтобы попытаться хотя бы просто подружится с ней… И для этого мне срочно необходимо извиниться за свое поведение.***
Меньше всего я хотела бы сейчас ходить по территории тюрьмы и собирать бычки от сигарет. Но увы, здесь явно не считаются с моими желаниями. Поэтому мне приходится голыми руками подбирать с земли откуда-то волшебным образом взявшиеся окурки, большая часть которых явно принадлежит служебному персоналу тюрьмы, нежели простым заключенным. Вскоре это отвратительное занятие становится весьма увлекательным, когда кто-то из заключенных предлагает соревнование «кто соберет больше бычков». Победитель получает минуту разговора по телефону проигравших, что в общем подсчете означало бы час беззаботной болтовни со своими близкими. Заманчивая перспектива… Если учесть, что я разговаривала с мамой последний раз в здании суда. Поэтому я принимаюсь собирать окурки с не меньшим энтузиазмом, чем у всех остальных. Я горжусь собой так, как гордилась, получив диплом об окончании университета. И да, я победила. На общем подсчете бычков у меня оказалось на два больше моей основной конкурентки, поэтому телефон в субботу оккупирован мной на целый час. В общем-то, столько же времени мне понадобилось после, чтобы отмыть с хозяйственным мылом собственные руки, перед тем как пойти на обед. В этот раз не еда на удивление пахнет едой, а белая масса более правдоподобно смахивает на картофельное пюре, кусочек жареной рыбы также заставил желудок радостно заурчать. День определенно обещал быть удачным, даже несмотря на не совсем удачное начало. Я впервые получала удовольствие от тюремной еды и благодарила Бога, ну и начальника тюрьмы, что он решил поменять поваров. Кажется, я даже улыбалась, отхлебывая приторный чай из своей железной кружки. Возможно, это и привлекло твое внимание. Мне достаточно было поднять глаза, чтобы столкнуться с твоим задумчивым взглядом. Поддавшись какому-то безумному порыву, шепчу одними губами, пока никто не видит: «прости». Ты заметно меняешься в лице и сдержанно киваешь, принимая мои извинения, и я чувствую себя сейчас так хорошо, как не чувствовала, находясь на свободе… Этот день определенно можно назвать «Днем Кларк Гриффин». Я до сих пор не верю собственным глазам, которые точно видят перед собой новую железную кровать. Все мои вещи и матрас аккуратно уложены на тумбу. Мне достаточно пары минут, чтобы застелить и упасть на нее, наслаждаясь приятными ощущениями в спине и, черт возьми, комфортом. Единственное — моя подушка стала тверже. В попытке взбить ее, я прощупываю в ней что-то. И это что-то оказывается ни чем иным, как новым дневником в твердой обложке и вложенным в него набором карандашей. Мне не терпится нарисовать тебя, мысленно благодаря за то, что спасла и украсила мое пребывание здесь. Открываю первый лист и удивленно разглядываю красивый каллиграфический почерк. «Я хочу, чтобы ты еще раз нарисовала меня…» «С удовольствием…»— подписываю снизу, принимаясь по памяти выводить карандашом черты твоего прекрасного лица.
