Прорицание

Виттель был достаточно покладистым ассасином. Но это совсем не значит, что Виттель никогда не был плохим человеком. Как ассасин, он был покладист и своего рода, может, даже мил, однако как человек, он был также плох, как плох был бы чёрствый хлеб. На то он и ассасин, чтобы быть плохим человеком. А, как известно, единственное бесценное право ассасинов, за которое те готовы держаться до самого последнего момента, было право оставаться самим собой, что бы ни случилось. Конечно, это плохо, в том смысле, что и сами ассасины были плохи, но всё это заслуживало похвалы. Но тоже «в каком-то смысле». Сейчас Виттель наблюдал за своим боссом, с которым присутствовал почти на всех его миссиях с четыре года, который давал ему ценные наставления, с которым подолгу то болтал без умолку и о чём-то спорил, то часами сидел и молчал в такт его молчанию, но как будто не узнавал его. Он расширил глаза, как будто чтобы лучше видеть, и думал о том, что босс изменился. Сейчас он гнался за тем ребёнком, который бежал и смеялся, и спотыкался, убегая от него. Только Виттель мог заметить, что его начальник, напарник и друг совсем не старается его поймать. Он просто играет с ребёнком, он тоже улыбается и щурит свои до невозможного тёмные глаза. Поверить только в то, как может измениться угрюмый убийца под влиянием одного только дитя! Вот он поймал того, напрыгнув на него в одном резком и сильном, как будто отчаянном, броске, и схватит его за талию. Они вместе упали на землю и кубарем покатились по ней, однако, продолжая смеяться. Когда смотрел на их лучезарные улыбки, Виттель мог думать только о том, что скоро им, этим улыбкам, придёт конец. Он не думал о том, что именно он станет причиной этого конца, да и, собственно, это не было так, но ему всё равно не хотелось нарушать эту идиллию. Ему хотелось насмотреться и не то, чтобы увидеть ещё больше, а просто чтобы как следует запомнить те мгновения, в которые его босс был наконец-то счастлив. Он чувствовал себя ужасно, когда знал, что, возможно, его счастье оборвётся в миг, когда он сам передаст ему роковые слова. Он видел себя посредником между тем, что он видит сейчас, и тем его равнодушием, которое останется после того, как всё это навсегда закончится. Равнодушие этого человека было таким же, как и самые громкие слова, потому что его также нельзя было не заметить. Но он должен быть сильным. Он должен быть сильным хотя бы для того, чтобы у его босса не было повода быть слабым. Поэтому, когда веснушчатый уже валялся на спине, Виттель подошёл к нему, собрав все силы в кулак. -Виттель? –Джафар поднял на него свои какие-то совсем незнакомо расслабленные глаза. -Босс. –он в миг потерял своё самое «обыкновенное» выражение лица, и на нём всём, не только на лице, проявилась та тревога, о которой он не мог перестать думать. –Мне нужно Вам кое-что сказать. Джафар, прекрасно знавший своего подчинённого, сразу понял, что сейчас будет что-то. А по лицу его было видно, что это «что-то» может иметь такую силу, что та способна победить Джафара и замкнуть его. -Ну, говори. –холодно попросил его Джафар. Виттель точно знал, что босс что-то предчувствовал. И нельзя сказать, что его предчувствия были неправы. Можно лишь предположить, как сильно тот мог оказаться прав. -Я думаю, нам лучше поговорить там, где разговору ничего не помешает. –Джафар было хотел открыть рот, но Виттель не дал ему этого сделать. –И там, где никто не помешает его конфиденциальности. И Джафар закрыл рот. Он больше ничего не говорил, а просто нехотя поднимался со своего места. Виттель отметил где-то у себя в голове, что до встречи с этим ребёнком веснушчатый вряд ли волновался хотя бы о чём-нибудь. Он знал о своей работе всё – его трудно было чем-то удивить. -Джафар-сан, а Вы куда? –спросил ребёнок. -Я скоро вернусь. –быстро отмахнулся от него Джафар, следуя за подчинённым, принёсшим ему тревожную весть. И, начиная с этого момента и продолжая последующими, Джафар думал над теми самыми словами, что передал ему Виттель. Суть слов заключалась в том, что его задача немного изменилась. Но это «немного» стоило бы ему того, что он успел обрести, но пока ещё не до конца принял. Ему нужно было отвести Синдбада в Шам Лаш, а уже там его планировалось передать правительству. И всё. Большего Виттель ему не рассказал, да он и не знал больше ничего – ему дали информацию только о том, что и для чего должен делать Джафар, а всё остальное никому из них двоих знать и не было обязательно. Но Джафар был человек не глупый. В конце концов, глупым людям не поручают командование несколькими отрядами ассасинов. И поэтому теперь он не мог думать ни о чём другом, кроме как об этом. Прошёл тот самый день и наступил новый, казалось, только сейчас занималось утро, а они уже идут куда-то, но ассасин не совсем следил за тем, куда именно они идут. Синдбад думал о том, что с ассасином определённо что-то было не так, но не задал ни вопроса, потому что точно знал: он не ответит, если поймёт, что именно хочет узнать от него мальчик. А мореход ещё не дошёл до такого уровня общения с ним, чтобы иметь шанс надуть его. Ассасин умел читать между строк, как минимум, между тех, что плёл Синдбад. Вдруг, глаза думающего об этом Синдбада расширились. Прямо перед ним и Джафаром (они шли куда-то, но, ещё раз, Джафар не особо наблюдал за тем, куда, ему казалось, в этом нет смысла) развернулась страшная картина. Когда только первый взгляд падает в ту сторону, видно только мешанину из пугающих цветов, но после можно подметить, что бутоны расцветают кровавыми пятнами и вытекают в реки, а окровавленные тела и проломленные головы врезаются так ярко, что режут глаза. Огорошенный Синдбад тут же подбежал к центру событий с расширенными от ужаса глазами, но Джафар остался стоять на месте с безразличным выражением лица. Его глаза были темны и по ним было видно, что он почти ничего не видит перед собой, оставаясь где-то внутри себя. Синдбаду удалось выяснить, что повозка с сошедшими с ума лошадьми раздавила под собою на месте погибших людей, а Джафар всё стоял, смотрел на это всё пустыми глазами. Он смотрел на то, как плакали люди, на то, как Синдбад вертелся в округе, пытаясь хоть что-то сделать и чем-то помочь, а Джафару всё это было как будто всё равно, причём с такой удивительной силой этого безразличия, что лицо его не отображало ни эмоции. -Джафар-сан! –Синдбад, всполошённый всеми этими событиями, подбежал к застывшему, как соляной столб, спутнику. -У тебя тут кровь. –безразлично заметил Джафар, доставая откуда-то тряпочку и прикасаясь ею к мальчишеской щеке. –Боже, ты весь в крови. –возмущался он и хмурил белесые брови. -Вам совсем не стыдно? –спросил мальчик и не важно, что он говорил, кровавые следы продолжала безразлично оттирать бледная рука. –Тут люди лежат мёртвыми в луже крови, а Вам как будто всё равно?! -Я…-что-то хотел сказать Джафар, на лице которого до сих пор не было ни одной лишней эмоции, но ему не дали этого сделать. -Что же Вы снова смотрите своим этим безразличным взглядом? –всё спрашивал и спрашивал мальчик, но, видимо, обращаясь к кому-то свыше, нежели обязательно к Джафару. Поразительно то, как отличаются обычные люди и ассасины. Джафар стоял, слушал и отчаянно не мог его понять. -Даже не хочу смотреть в Ваши безразличные глаза! И всё. Примерно с этого момента Синдбад перестал с ним разговаривать. Он всё время отворачивался, когда тот смотрел в его сторону, не давал прикасаться к себе. В свою очередь, Джафар, искренне считавший, что тот обижается по мелочам, тоже обиделся на него, поэтому спали они отдельно (па. Спать вместе – это чтобы не сбежал куда-нибудь ночью), ели, сидя у диаметрально противоположных концов стола. Они думали, что совершают что-то естественное и что никак не выходят из своего обычного ритма жизни, но вот всем остальным напряжение между ними казалось каким-то чётко ощутимым явлением. Всем, кто окружал их, казалось, что, сконцентрировавшись, можно почувствовать вражду и молнии собственной кожей. Это было так странно, что они даже и не нашли-то сразу нужные слова, которые нужно было бы сказать. Всё потому, что между ними ещё не возникало такого разлада. И именно поэтому ночью Синдбад решил ускользнуть от всех этих проблем с Джафаром куда-нибудь на окраину леса.