Прорицание

Дождь лил как из ведра: капли воды ударялись о разнообразную лесную растительность со стуком, и много таких стуков сливались в один единый звук, земля всё мокла, растения прогибались под тяжестью всё набиравшейся воды. Синдбад бежал сломя голову сквозь весь тот хаос, что творился сейчас в лесу, и в голове его было что-то типа «О, какой, всё-таки, кошмар» и «За что мне всё это?». Но даже в такой ситуации, в которой он в состоянии паники бежит по лесу, который и сам-то находился в большом смятении, Синдбад не переставал видеть себя не иначе, как мускулистого красавца в плаще цвета индиго. Только теперь он не улыбался фигуристым красавицам в пустыне под звуки маракасов, а бесстрашно бежал в самую бурю событий, однако, под восторженный визг юных дев. Когда Синдбад пришёл в штаб компании, чтобы извиниться, наконец, перед ассасином, чтобы выпросить у него прощения, его самого там не оказалось. И конечно, первым делом он расспросил об этом Хинахохо. Так получилось, что этот большой мужчина всегда был в курсе того, кто и куда пошёл, как будто ему заняться было больше нечем, кроме как следить за всеми и за каждым. Сначала это немного напрягало, но после всё прибавлявшиеся и прибавлявшиеся сотрудники компании нашли в этом свою пользу. Синдбад тоже считал, что, чем осуждать, лучше просто пользоваться пугающими увлечениями окружающих. Например, если Хинахохо тайно наблюдал за обитателями компании, его использовали, как мобильный навигатор, а если Джафар обладал чудовищной меткостью, его использовали, как корпоративного клоуна или фокусника. Правда, привычкой Синдбада представлять себя мускулистым красавцем под плащом цвета индиго, заманивающим прекрасных дам ослепительной улыбкой, брутальным голосом и звуками маракасов, никем не использовалась особо, но об этом никто особо и не знал. Об этом знал только Джафар. Собственно, именно Джафаром и использовалась эта привычка для отпугивания детей, которым параллельно впаривал идею о том, что всё это заразно. Когда мобильный навигатор сказал, что Джафар ушёл куда-то, Синдбад расстроился, а когда сказал, что не знает, куда конкретно, мальчик даже не обратил внимания. Просто потому, что Джафар – единственный человек из всей компании, кого до сих пор пугала странная осведомлённость Хинахохо, поэтому тот старался делать так, чтобы кто-кто, но этот большой мужчина точно не знал, где спрятался ассасин. Собственно, Джафар был единственным, у кого это получалось. Когда пошёл дождь, Синдбад начал волноваться. Волноваться до такой степени, что кинулся искать своего непутёвого ассасина. Чисто по интуиции из всех мест, в которых мог находиться ассасин, он выбрал именно лес – тот самый, в котором он сидел до этого и разговаривал с госпожой Руруму. В начале поисков он надеялся на то, что ассасину было не всё равно и он пошёл искать его в лес, но когда ударил просто небывалый ливень, Синдбад мог только надеяться на то, что ассасину стало на него наплевать и потому он сейчас находился где угодно, но не в этом месте. Если он потерялся в лесу, то наверняка сейчас сидит и, совсем запутавшись, не знает, что делать. Поэтому лучше всего будет, если, бесчувственный и совсем о нём не думающий, Джафар просто отсиживается где-нибудь, до куда не достанут глаза до ужаса странного Хинахохо. Ведь у Джафара отлично получалось прятаться от него. Хоть Синдбад и хотел, как лучше, но всё равно в глубине души хотел знать лишь одну вещь – то, что ему не всё равно, что он пошёл искать и теперь ждёт именно его. Вдруг, среди, казалось, непроглядной темноты он увидел резкое белое пятно. Казалось, что оно, то самое пятно, состояло из одного только света. Синдбад знал, что это плохо, но в то же время, быть может, никогда не испытывал столько тепла, приливающего в грудь. Он не просто нашёл его, но и мог быть уверен в том, что тот действительно его искал. Он подбежал к нему и заметил, что еле подрагивающий Джафар, оказывается, старательно закрывал лицо бледными ладонями. Он сидел под деревом, поджав свои ноги, и широкие рукава открывали перемотанные красной нитью руки. Тогда он впервые подумал о том, каким беспомощным может быть самый опасный в его жизни человек. Он был беззащитен, был весь промокший и продрогший. Джафару было холодно, Синдбаду было холодно, но, в то время, когда ассасин, походу, и не обращал на него совершенно никакого внимания, Синдбаду хотелось его обнять. -Джафар-сан...-позвал он ассасина, уткнувшегося лицом в колени, которые обнял обеими руками. Это выглядело так мило, что мальчик еле боролся с желанием обнять его, прижать к себе и успокоить. -Отстань. –пробурчал он обиженным голосом. По тому, как это прозвучало, Синдбад понял, что всё плохо – вполне возможно, что ассасин сейчас заплакал. И действительно, за всю неделю, в которую происходила вся эта ужасная ссора, мальчик впервые как-то понимал его: он понимал, что тот устал, ассасин просто хотел в тепло и, что никак не странно, подальше от Синдбада. Синдбад протянул к нему руку, но ни разу не коснулся: его решимости как будто не хватало для этого смелого в данный момент шага. Но дождь лил, как из ведра, дерево, под которым сидел промокший и загнанный в тупик ассасин, совсем не спасало от влаги и холода, Джафар дрожал, как осиновый лист. Его хотелось успокоить не просто чисто по-человечески, а именно как кого-нибудь очень-очень дорого. Он собрал всю волю, что у него осталась, и прикоснулся к белоснежным волосам, мокрым буквально до последней волосинки. Как только прикосновение произошло, ассасин поднял на него глаза, правда, нос его утыкался в колени. На лице была не только дождевая вода, но и слёзы, тёкшие из глаз. Синдбад просто не мог отвести глаз - зрелище было шокирующим и казалось, что это именно то самое, что происходит в первый и в последний раз. -Джафар-сан. –снова позвал его Синдбад, и ассасин снова уткнулся в колени. После разговора с госпожой Руруму мальчик кое-что усвоил особенно хорошо. Ему определённо нравился Джафар. Причём нравился целиком и полностью. Он нравился со всем присущим ему равнодушием, со своей временами отступающей прочь бессердечностью, со своими бесстыдными речами. Ему нравился его характер – раздражительный и до бесконечности упрямый, нравился голос – временами рычащий и хриплый, нравились странные глаза, меняющиеся с одного цвета на другой. Ему нравилась его редкая улыбка, его язвительная натура, даже его порою ранящие слова. Он аккуратно провёл рукой по волосам и в тот же миг почувствовал, как тот вздрогнул, а после послышался короткий, видимо, еле сдерживаемый всхлип. -Простите меня. –виновато произнёс мальчик, гладя его по волосам и всё не переставая слышать тихие всхлипы. –Ну-ну. –успокаивающим голосом тихо проговаривал он, дабы прекратить его слёзы. -Придурок. –шипел в то время ассасин, шмыгая сопливым носом. –Это не из-за тебя, ты понял? –со всей злостью и со всей присущей ему ненавистью ко всему живому, почти прошептал ему Джафар, у которого даже голос садился от всех этих переживаний. –Я устал, промок и заблудился. Мне холодно и чертовски обидно. –пока говорил эту пламенную речь, явно обвиняющую во всём Синдбада, он смотрел на него заплаканными глазами, а после снова уткнулся в колени. –Это не из-за тебя… Всё это время Синдбад гладил его и слушал сквозивший отчаяньем голос. Он подвинулся чуть ближе и обнял дрожащее тело измученного ассасина. Тот дрожал и периодически всхлипывал, а Синдбад гладил его аккуратно так и нежно по спинке, придерживал голову его, уткнувшегося куда-то ему в плечо. -Не из-за тебя…-повторил ассасин совсем тихо, но уже не озлобленно. По крайней мере, настолько не озлобленно, насколько может себе позволить человек, состоящий чуть ли ни из одной только злобы. -Да-да. –успокаивающе поддакивал Синдбад. –Вы абсолютно правы.