«Исповедь»

Белый дым обволакивает пальцы, оседая на кутикулах. Въедается в кожу. Скрипучий огонь, миллиметрами поедающий сигарету, приятно касается барабанных перепонок — успокаивает. Горечь в горле, как глоток свежего воздуха в шумном школьном дворе. И не суть важно: разрешено ли тут курить. Верхняя часть деревянной лавочки оказывается подходящим местом для расположения и того, чтобы побыть наедине с собой перед началом нового учебного дня. Второго. Делая очередную затяжку, она думает о том, было ли это правильным решением: перевестись сюда. Лучше не стало. Смена обстановки не даёт легче вздохнуть, но хотя бы позволяет дышать. Думать о другом. Перебивать мысли о плохом мыслями о том, где тот или иной кабинет или как зовут чёртового учителя, который хочет представить её всему классу, а она не поднимается с места. Потому что это ни к чему. Сами узнают, если захотят. Эва Мун. И тихое шептание, разлетевшееся по всему помещению, проникающее под парты и мелом вырисовывающее на доске нужную дату. Им было интересно наблюдать за её плавными и неторопливыми движениями, оставляющими за собой шлейф равнодушия. Девушка, прячущаяся в тёплых спортивных вещах и не говорящая никому ни слова. Самое тихое ведь всегда в итоге оказывается самым громким. — Винстон с виноградной кнопкой? Эва наклоняет голову немного вбок, реагируя на женский голос, раздавшийся совсем рядом. Худые ноги выглядывают из-под тёмной юбки, и взгляд медленно минует болезненно острые колени, поднимаясь к лицу. Волосы цвета стряхивающегося с сигареты пепла опускаются по плечи, прикрытые рубашкой в красную клетку. Массивные прозрачные очки, опущенные на глаза то ли от проблем со зрением, то ли от издержек нынешней моды. И ярко выраженные фиолетовые губы, уголок которых приподнят в странной ухмылке. Бровь невольно выгибается, когда после последней затяжки пальцы отбрасывают окурок в рядом стоящую урну. Неожиданно. Девушка делает несколько шагов и усаживается рядом на деревянную спинку, что вызывает несомненное удивление. Она опускает сумку вниз на лавочку, к своим ногам, пока Эва опущенными глазами рассматривает выпирающие изгибы её костей. — Свойственный запах. Губы лишь поджимаются в знак согласия, не желая произносить ни звука. — Эва Мун, верно? — Эва сглатывает образовавшуюся слюну с привкусом горечи. — В точку, — ответить приходится, потому что и выхода другого не остаётся, и собственное имя, произнесённое кем-то в этой школе, отдаёт новизной. Запомнила. Уложила в своей памяти эти шесть букв и так с точностью их произнесла. — Ада, — небольшая улыбка озаряет её лицо, когда Эва реагирует на названное имя, поворачиваясь к его обладательнице. Ада. Красиво. Звучание явно упирается в твёрдую букву «д». Ей нравится. — Ада, — вторит Эва. А та в ответ ещё раз усмехается, кладя хрупкие запястья на свои колени и перебирая пальцы. И Эве начинает казаться, что именно такими пальцами должны обладать самые выдающиеся пианисты — длинными и до хруста тонкими. — Я тебе не мешаю? — Ада хмурит брови. Ярко выраженные, тёмные и умело прорисованные. Они занимают большую часть её лица, обрамлённого прямыми линиями. Кожа бледная, и есть сомнения, что дело вовсе не в слишком светлом тональнике. Выделенные тёмным бронзатором скулы и верхняя часть лба создают присущие им затемнения. И такое скульптурирование в сочетании с красноватыми тенями заставляют Эву смотреть и задумываться. Мешает ли она? Мысленное «Да» посекундно сменяется на «Нет», потому что её присутствие почему-то не раздражает. Не напрягает. Даже ничего не вызывает, кроме удивления, зародившегося где-то глубоко внутри. — Нет. Она не мешает. — Увидела тебя вчера в классе, но почему-то не решилась подойти. Если честно, ты не выглядишь так, как будто особо стремишься к общению, — опять усмехается, пока Эва внимательно вслушивается в её слова. Они не отталкивают. Впервые за долгое время. Как и сама девушка, лицо которой кажется совершенно не знакомым, несмотря на вчерашнее присутствие на уроках. Она наверняка слилась со всеми людьми, косо поглядывающими на новый объект для изучения на своей территории. — Есть такое, — Эва поджимает губы. Иногда это даётся трудно. Намного легче без ненужных разговор и взглядов. Когда ты один. Ни от кого не зависишь, ни к кому не привязываешься и никого не слушаешь. Эва до жути не любит слушать. Потому что в итоге никто и никогда не слушает в ответ. Приходится сидеть с переполненными чувствами и топить этими словами то, что сидит внутри тебя. Это не помогает, а делает только хуже. Начинается коррозия металла, стенки которого на протяжении долгого времени не позволяли упасть. Но ведь и самый прочный материал не имеет вечной гарантии. И вот тогда всё разлетается на части. Ты рушишься. А человек всё говорит и говорит, не замечая того, что ты уже не можешь воспринимать его слова. Ты сломлен. — Откуда перешла к нам? — Тоун Хилл. — Проблемы? Глаза Эвы опускаются на сплетённые пальцы, а затем мысленно следуют под рукава серой толстовки. По памяти проходятся по запястьям, поднимаются к локтям и исследуют каждый повреждённый миллиметр синеватой кожи. — Просто смена обстановки, — переводит взгляд на Аду. И это правда. Надежда, что это поможет, всё ещё горит. Она не позволит ей потухнуть, будет до последнего пытаться найти хоть что-то хорошее в новом месте, хотя давно утратила смысл этого слова. Хорошее. — И как тебе? Нравится? Эва чувствует себя загнанной в тупик, пытаясь взвесить всё в своей голове прежде, чем сказать что-либо. Она искренне не знает, потому что первый день не принёс ничего нового в её рутинную жизнь, но хотя бы не так сильно напоминал о настоящем. Как раньше. Плюсы по привычке накладываются на минусы, нейтрализуя друг друга, и определённого ответа не находится. — Сойдёт. Короткая вибрация проходится по ноге, со стороны которой расположен карман, и пальцы протискиваются сквозь почти законченную пачку сигарет и зажигалку и нащупывают нагревшийся телефон. Экран освещает короткое сообщение, вызывающее желание разжать ладонь и позволить ему развалиться на детали. Но вместо этого — только давление, оставляющее радужные разводы на стекле от обильных нажатий. Как сильно она ненавидит. Курт: Подходи сегодня к четырём. И, конечно же, она придёт, потому что другого выхода нет. Будет ненавидеть себя больше, чем его, но опять встретится с глазами цвета болота и услышит голос, от которого в крови начинает циркулировать презрение. Туда-сюда. Туда-сюда. Туда-сюда. К нему? Да. К себе? Ещё больше. — Урок сейчас уже начнётся. На несколько секунд показалось, что девушка исчезла или вовсе не появлялась. И её образ — всего лишь издержки постоянного нахождения в одиночестве. Но хрипловатый голос рядом доказывает: она настоящая. Эва устало убирает телефон обратно в карман. Поджимает губы и кивает в ответ, поднимая рюкзак с лавочки. Понимает, что уже нужно идти. И идёт. Рядом с девушкой, чьё имя оказалось таким приятным для произнесения. И чьё присутствие совершенного не напрягает. Ада, кажется, понимает многие вещи и без слов. Но Эва знает себя. И она явно не тот человек, с которым стоит заводить общение. Совсем не тот.

***

Ручка неторопливо выписывает буквы на листе в клетку, оставляя за собой химические уравнения. Эва предпочла сидеть за последней партой, а новая знакомая почему-то и не решалась присесть неподалёку. Не была ещё готова. Как и все остальные, мысленно свыкающиеся с присутствием нового человека в их классе. Сколько бы они не смотрели в её сторону, она не поднимала взгляда. Думала о своём: о нежелании возвращаться домой, о предательски дрожащих пальцах от мысли о том, куда вновь придётся возвращаться, о родном человеке, который с каждым днём страдает всё больше и больше. Как-то слишком много всего для семнадцатилетнего подростка, который просто хочет жить, а не бороться за существование. Резкий и протяжный звук звонка пронзает вибрацией всё тело и заставляет вздрогнуть — прийти в себя. Ручка и тетрадка летят на дно рюкзака, лямка которого опускается на правое плечо. Кабинет химии медленно заполняет тишина, пока коридоры школы начинают разрываться от обилия всего. Парочки, зажимающиеся у подоконников, маленькие дети, вовсе не смотрящие под ноги, хмурые учителя, перемещающиеся с этажа на этаж, и неумолкаемые голоса, доносящиеся отовсюду. Эва уверенно следует на первый этаж, подходя к своему шкафчику. Вводит нужные цифры — и замок звонко щёлкает. Меняет свой рюкзак на картонный пакет со спортивной формой и с характерным звоном захлопывает железную дверцу. Раздевалка приветствует огромным количеством полуобнажённых женских тел, и от этого вовсе не возникает желания снимать с себя одежду. Одноклассницы лениво натягивают на свои ноги тонкие лосины, пока Эва выкладывает на лавочку серые спортивные штаны и толстовку. И тело пронзает некий ступор, который не позволяет прикоснуться к вещам на ней и начать их снимать. Слишком много людей вокруг. Ей приходится взять в руки то, что она только что выложила из пакета, и пройтись несколько метров, скрываясь за шкафчиками возле входа в душевую и чувствуя на спине огонь от устремлённых в неё взглядов. С этой стороны никого нет. Ладони тянутся к резинке штанов и спускают их вниз. Глаза опускаются на ноги, и тут же хочется побыстрее прикрыть их, чтобы не видеть синие пятна, обрамляющие светлую кожу. Эва сменяет их на другие, завязывая свисающие шнурки и не давая себе возможности вспоминать. Ничего нового она там не увидела. Только то, что рассматривает каждую ночь, когда не может заснуть, изучая своё тело. Снимает толстовку, поправляет задранные волосы и начинает выворачивать запутавшуюся ткань, концентрируя на ней всё своё внимание и стоя в одном лифчике. Слышатся тихие приближающиеся шаги, которые вмиг утихают, и Эва спустя несколько секунд напрягающей тишины поднимает глаза вверх, встречаясь с испуганным взглядом Ады, который устремлён прямо на её живот. Глаза медленно опускаются вниз, и она тут же усмехается, замечая огромное синее пятно на правом боку в районе рёбер. И мелкие кровоподтёки вокруг, словно развивающийся космос на её животе. — Чт-то это? — голос Ады немного подрагивает, когда округлённые глаза встречаются с зелёными и до невозможности спокойными. — Не парься. Кожа просто чувствительная, — плечи поджимаются, а руки тянутся к приготовленной толстовке, натягивая её на тело. Эва хватает снятые с себя вещи и, кивая Аде в знак того, что уже нужно идти, заворачивает за угол, следуя к оставленному на лавочке пакету с нужной обувью, которая спустя несколько минут оказывается на ногах. А Ада молча стоит, пока Эва затягивает потуже шнурки. Молча идёт рядом, пока рыжеволосая уверенными шагами следует за остальными в зал, в котором ещё ни разу не была. И молча смотрит в пол, задумываясь об увиденном. Её почему-то это действительно заставило напрячься, и перед глазами продолжала стоять картина огромного синяка на виднеющихся рёбрах, пока тренер разделял их по командам для игры в баскетбол. Эва даже не замечает, как появляется мужская половина одноклассников, создающих ненужный шум и шептание девушек рядом с ней. Но это волнует не так, как то, что несколько парней, переговариваясь, поглядывают на неё, не скрывая своих явных ухмылок. Глаза устало закатываются, пока Эва двигается к указанной стороне поля с опущенными в карманы руками. Смотреть иногда бывает очень вредно. Конечно, её это раздражает. И, конечно, она мысленно посылает их слишком далеко, чтобы озвучить это при рядом стоящем учителе. — Играем. И все начинают бегать, пока Эва пытается уследить за мячом, который быстро летает из рук в руки. Делает глубокий вдох и сменяет медленные шаги на бег на встречу парню, который увиливает ото всех, направляясь к кольцу. Желания играть вовсе нет, но ничего другого не остаётся. Поэтому приходится прыжками передвигаться по полю, пытаясь завладеть мячом или хотя бы делать вид, что вовлечён в это. Парень впереди получает его в руки от члена своей команды, и Эва приближается к нему, оказываясь рядом с массивной спиной, пот с которой уже проступает сквозь светлую футболку. Несколько секунд занимает то, чтобы он поменял траекторию своего движения, резко поворачивая вправо и задевая тем самым рядом находящуюся девушку. Эву. Сила удара приходится туда, куда бить уже просто нельзя. Прикосновений и так было много. Эва со всей силы сжимает зубы, пытаясь не согнуться и не присесть на колени от огненного ощущения сбоку живота. Держится изо всех сил, немного нагибаясь и прикладывая руку к горящему месту. Глупо надеясь, что это как-то поможет заглушить разгорающуюся боль. Она так не хочет привлекать какое-либо внимание к себе и старается не позволить слезам покинуть пределы глаз, которые начинают метаться по сторонам. Многие смотрят, кто-то медленно-медленно приближается, а он пронзает своим взглядом насквозь. Очередной вдох обрывается, так и не дойдя до лёгких, когда зелёные глаза замечают карие, без стеснения, упрямо и внимательно наблюдающие за ней. И светлые пряди, направленные наверх днём ранее, теперь свисают по бокам от усиленного бега. Он не смотрит. Он прожигает. Эва теряется в том, что парень даже и не думает отвернуться. И такая пристальная слежка немного отвлекает, даёт возможность сглотнуть и будто бы легче вдохнуть, постепенно вынимая нож, вонзившийся в кожу. И она не понимает, почему всё ещё смотрит на того, чьего имени даже не знает. И не горит особым желанием узнать. — Эй, всё в порядке? Эва прикрывает глаза, жмурится и поднимает свой взгляд на парня, подошедшего к ней. Тот самый, который не рассчитал свои движения. Выравнивает спину, делает глубокий вдох и хочет кинуть что-то оскорбительное ему в лицо. Но осознание того, что скандалы сейчас вовсе не нужны и школьная игра не является тем, ради чего стоит тратить свои силы, глушит зародившиеся в горле слова. Она их молча проглатывает. — Всё отлично, — большой палец правой руки приподнимается немного вверх, отвечая на поставленный вопрос. Он с сомнением смотрит на неё в течение некоторого времени и тихо отходит, задаваясь множеством вопросов, которые не может сейчас озвучить. Ведь она и не ответит на них. Как и на тот, почему долго не могла расцепить их взгляды и почему одета именно так в один из первых дней осени. Потому что носка такой одежды уже давно переросла в банальную привычку, несомненно прикрывая весомую причину, породившую её. Тёплые вещи не согревают. Тёплые вещи скрывают.

***

— Тут товар, — тёмные, как смоль, волосы свисают кудрями на глаза, а загорелая кожа сливается с оседающей на неё пылью. Мускулистые руки небрежным жестом протягивают рюкзак. Приходится взять по инерции. — Адрес найдёшь в кармане, — поправляет пряди, мешающие видеть. — У тебя осталось что-то с прошлой партии? Эва накидывает лямку на плечо, пока зубы начинает сводить. Не может даже смотреть в его глаза — сразу же становится мерзко. — Два. — Пусть пока побудут у тебя, — облизывает губы и делает несколько шагов навстречу Эве, пока она ненавистно наблюдает за движениями его ног. Неужели человека можно ненавидеть так сильно? Потому что это чувство нитями исходит из неё и впивается в его тело, молчаливо разрывая на части. Делая больно так же, как и он ей. Хотя бы мысленно. По-другому не может. — Слышал, ты сменила школу, — усмехается, опуская руки в карманы приспущенных джинсов и делая очередной шаг. И хочется отдалиться от него, но ноги предательски вжимаются в сухую землю, потому что от этого ничего не изменится. Он всё равно получит то, чего хочет. — Пытаешься убежать от себя? — Горячее дыхание оказывается совсем рядом, и Эва ощущает дрожь, прожигающую всё тело. Но глаза поднять не может. Как ей хочется убежать отсюда, испариться, зажмуриться так сильно, чтобы перестать видеть, слышать и, чёрт возьми, чувствовать. Такое нездоровое отвращение ко всему вокруг. — Такая наивная девочка, — грубые пальцы касаются ноги, неспешно поднимаясь выше колена. Эве кажется, что она начинает скулить, когда даже сквозь плотную ткань ощущает эти прикосновения. Но изо рта не может вырваться ни звука. Лишь в очередной раз поджатые губы, когда мужская ладонь начинает приподнимать толстовку. — Эва! — сердце пропускает удар немыслимой громкости, и глаза робко перемещаются в сторону, боясь увидеть того, чьей голос она услышала. Тони. Такой испуганный, замученный и со слезами на глазах, которые видно даже на дальнем расстоянии. И несколько до тошноты знакомых парней, вышедших за ним из-за поворота. Эва рвано вдыхает. Почему всё это происходит? Почему не может просто взять и закончится? Почему всё именно так, как сейчас? Потому что она готова отдать всё, чтобы серые родные глаза не видели этого. Только не он. А шершавые пальцы проникают под толстовку, медлительно проходясь по животу и заставляя сделать резкий вдох. И больно, и противно. Отчего постукивающие зубы болезненно прикусывают язык, а ладони немеют. Но всё это не важно. Единственное, что действительно имеет хоть какое-то значение, — это Тони. Она давно забила на синяки, появление которых на её теле уже не было чем-то сверхъестественным. Порой даже удивляло то, как некоторые реагируют, замечая их, потому что она сама частенько забывала об этом. На то, чтобы хоть как-то смахивать на среднестатистическую девчонку с длинными прокрашенными ресницами. На одежду, скрывающую хрупкую фигуру. На образ жизни, где «сон» едва ли можно было назвать этим словом, потому что он исходил из кошмаров и попыток уснуть. Забила абсолютно на всё, живя не в фокусе. Всё размыто и не последовательно. Как будто ты выпил таблетку сильного обезболивающего и находишься в состоянии овоща, еле переставляющего ноги. В голове творится сущая каша, а тело живёт само по себе. Им пользуются. А импульсы в коре головного мозга усиленно пытаются подать ему сигнал: сопротивляйся. Но ты не можешь. Смысла как такового не видишь. — Только не при нём, — Эва шипит, наблюдая за Тони, еле держащимся на ногах. Он хочет подойти, но на его плечи приземляются массивные руки, не пуская. И его тело борется с тем, чтобы не рассыпаться прямо сейчас и не сравняться с песком под ногами. Но её будто не слышат, пробираясь ладонью всё выше и откровенно поднимая мешающий элемент одежды. Он знает, что тот смотрит, и это приносит ему какое-то неизведанное удовольствие — разрывать сердца обоим. — Курт, — голос дрожит. — Я тебя умоляю. Она по частям теряет возможность разговаривать, когда он зажимает её грудь в своей руке. Слеза скатывается по щеке, реагируя на такое действие, пока в глазах происходит свойственное помутнение. Ненавидит. — Умоляешь, — вплотную приближается к ней. Ненавидит абсолютно всё: его пальцы, касающиеся её, зеленоватые глаза, смотрящие с животным желанием, голос, пропитанный хрипотой, и запах грязи, смешивающийся с потом. — Ну тогда поцелуй меня — и я уберу руки, — он начинает приспускать лямку лифчика, пока Эва наблюдает за тем, как Тони шатается на дрожащих ногах. Кажется, что руки на его теле вовсе не мешают ему, а наоборот, не позволяют упасть от убивающей слабости. Он так сильно хочет помочь ей, не имея возможности помочь даже себе. Как и она, мысленно разлагаясь на клетки от ненавистных прикосновений. — Так нежно, как только можешь, — Курт похотливо облизывает губы, пока Эва сглатывает образовавшуюся кислую слюну. Её тошнит. Но Тони не должен этого видеть — он не выдержит ещё большей душевной ломки. А она потерпит, как обычно. Сожмёт зубы, глубоко вдохнёт и потянется ладонью к его шее, притягивая к себе. Накроет обветренные губы, пропитанные гнилью, своими, пытаясь сдержать подступившую к горлу рвоту. И попытается сделать самый отвратный поцелуй самым нежным, потому что он этого хочет. А его желание давно стало подобно закону, пресекать который она не имеет морального права. Живёт по грёбанной конституции, которую собственноручно вывела ржавым лезвием на теле, только бы сохранить жизнь. И вовсе не себе.