«Исповедь»

Хрупкие кости практически бесшумно приземлились на маленькую кровать и скрылись в воздушном омуте белых простыней. Ада заснула, поджимая под себя колени и впиваясь ногтями в наволочку, будто пытаясь не упасть на пол. Голова кружилась, а Эва, сидевшая рядом, казалась ночным призраком, возникшим в пропитанном алкоголем воздухе. Эва не чувствовала этого запаха, потому что дом уже насквозь пропитался им. Каждый сантиметр стен воплощал в себе всеобъемлющую губку с букетом разных градусов, не смеющих понизить планку «40». Нахождение Ады рядом действовало успокаивающе, хоть и совсем непривычно. Тони давно спал, а сообщение, выскакивающее перед глазами мутным облаком, никак не позволяло принять горизонтальное положение. Несуразность, сущая непредсказуемость и отрешённость — краткое описание Кристофера Шистада. Мальчишки, который не может уняться в попытках заполучить хоть каплю внимания к своей персоне. И с каждым разом всё интереснее и интереснее, потому что Эва держится. А это так непривычно. Сжимает в ладонях телефон и думает, какого чёрта эти мысли вертятся у неё в голове. Сходить и узнать, что он тогда сказал. И от этого разрывающего чувства хочется испариться, потому что дилемма начинает болезненно отдаваться в желудке, в который сегодня толком ничего не попадало. Практически полчаса в тишине и наедине с вопросами, ответы на которые есть только у одного человека. Которому какого-то чёрта понадобились спички, покоящиеся последние несколько минут на кровати рядом и призывающие бросить на них свой взгляд в очередной раз и окончательно убедиться, что зуд в рёбрах не пройдёт, пока правда не будет произнесена. Капюшон покрывает взлохмаченные волосы, а объёмная джинсовка создаёт ощущение тепла и защищённости. Коробок, телефон и ключи приземляются на дно широких карманов, когда входная дверь оказывается закрытой. Эва прикрывает глаза, останавливаясь на пороге дома в сущей темноте и тишине вечернего города. Стоит без движений и будто пытается заговорить сама с собой и переубедить не делать шаг вперёд. Но ноги не слушаются. А спички, болтыхающиеся в картонном коробке, задают ритм. Сигареты закончились, поэтому в горле неприятно зудит, будто туда каким-то чудным образом попало перо и теперь не даёт возможности отвлечься от назойливого желания покурить. Свет от фонарей переливается на мокром асфальте после вечернего дождя, пока скользкие мелкие камни застревают в репчатой подошве и создают еле уловимый скрип при ходьбе. В груди зарождается раздражающее недовольство от происходящего, обволакиваемое неизбежным чувством беспокойства. Зачем? Вопрос не исчезает даже тогда, когда силуэт стоящего парня своей темнотой ударяет по сетчатке глаз. Стоит возле железных высоких и едва приоткрытых ворот с погруженными в карман ладонями и заставляет тяжело вздохнуть, прежде чем подойти. — Сигарету дай, — шаги замедляются, а потом и вовсе затихают, оставляя за собой только тихий скрежет щебёнки и его усмешку. — А как же привет? — волосы, покрытые капюшоном, спадают на глаза, заставляя его прищуриться одновременно от этого и от прилившего к мозгу осознания того, что какая-то частичка Эвы всё-таки заинтересована в нём. И неважно, что только как в источнике информации. Её откровенно пренебрежительное выражение лица заставляет его ещё раз усмехнуться и задуматься над тем, что не ожидал её прихода. Знал, что захочет узнать, но до последнего сомневался, что клюнет на эту приманку. Потому что слишком уж она неразгаданная. Протягивает пачку и наблюдает за тем, как сигарета тут же оказывается меж губ и Эва устало прикрывает глаза. Она кажется такой спокойной и по-своему необыкновенно зачаровывающей, потому что совершенно другая. В манере поведения, общения и даже курения отличается от других. Не старается пафосно держать сигарету и пытаться выдать это за аристократическую привычку, когда тонкая скрутка зажата меж пальцев с идеальным маникюром и вереницей из колец. Не пытается уследить за модой, как общественным явлением, дурманящим головы масс. Не скрывает кожу лица за клоунским гримом, что позволяет наблюдать за еле виднеющимися веснушками в районе носа. Не следит за своим языком, пытаясь выдать себя за класс интеллигенции, и находится в постоянном напряжении, в страхе сказать что-либо лишнее. Не улыбается и не показывает слабости. Не идёт на контакт и не даёт надежды. Не притворяется, являясь живой. — Ты поджигать будешь или нет? — Эва бормочет с сигаретой в зубах, а он скромно улыбается, ловя себя на мысли, что засмотрелся. На неё. Достаёт из кармана зажигалку и подносит к концу сигареты, делясь пламенем. И Эва вдыхает в полную грудь, без стеснения закатывая глаза и пытаясь унести вместе с выдыхаемым дымом мысли о том, что дома спят Ада с Тони, а она стоит здесь с ним в начале одиннадцатого со спичками в кармане. — Не задохнись смотри, — смешок ударяет по ушам, пока Эва продолжает наслаждаться палящим горло табаком. — Только если ради тебя, — и выдыхает. — Говори. — Что говорить? — Крис ухмыляется. Эва делает очередную затяжку и, спокойно выдыхая и разворачиваясь, начинает уходить. — Эй, ты куда? — он приподнимает руки в удивлении и хмурится, следуя за ней. — Домой. — Остановись, — берёт её пальцами за локоть, и Эва медленно останавливается, борясь с желанием зевнуть, и бросает под ноги окурок, придавливая его носком кроссовка. — Что? — Какого чёрта? — Что? — Ты уходишь, какого чёрта? — изо всех сил старается не показывать зарождающееся внутри назойливое чувство закричать от того, что всё это его бесит. От того, что он разговаривает с ней, а ей все равно. Ноль эмоций. И всегда есть что сказать в ответ. Так не должно быть. С ним такого не бывало, чтобы хоть что-то в жизни шло не так, как хочет он. Чтобы хоть одна особь женского пола смотрела на него с отсутствием какого-либо энтузиазма и полным отвлечением. Так, как смотрит Эва. — Я пришла сюда за одним предложением в чёртовых одиннадцать часов ночи, и, когда я прошу тебя, чтобы ты сказал мне его, ты спрашиваешь, что тебе говорить, — глубокий вдох. — Ты ещё более иррациональный, чем казался. — По-твоему, я иррациональный? — Крис хмурится. — Господи, — Эва протяжно стонет, всё больше и больше удивляясь его способности быть настолько невыносимым. — Ты сейчас серьёзно? — Вполне. Так что? — Бля-ять, ничего. Эва приподнимает руки в воздух и её раздражённое выражение лица говорит само за себя. Она злится на него за впустую потраченное время на тупые разбирательства того, почему земля круглая, а солнце жёлтое. Некоторые вещи просто существуют и это не нужно объяснять. Как и его сущую нелогичность. — Почему я иррациональный? — Да потому что ты иррациональный. — Это не ответ. — Да потому что это вообще не тема нашего разговора. — Ты это упомянула, теперь ты должна объясниться. Ничего и никому. Никогда. — Я никому ничего не должна, тем более тебе. — То есть, я у тебя иду после «никого»? — Ты под чем-то? — Эва кивает головой, осматривая его с ног до головы и не веря своим ушам. Он действительно говорит всё это? — Нет, — Крис закатывает глаза. — Не похоже на то. — Как ты определяешь иррациональность? — Или ты сейчас говоришь мне — или я просто иду домой. — Как будто это мне нужно. Набранный в лёгкие воздух готов был выплеснуть очередную ответную реплику, но пыл вовремя сумел перейти в желание побыстрее всё это закончить и услышать рациональный ответ на давно заданный вопрос. Что он сказал на медосмотре? — Иррациональность — это когда ты, — указывает пальцем в его грудь, не стесняясь упереться ногтем в мягкую ткань толстовки, — имея в своём распоряжении весь грёбанный арсенал девиц, готовых расставить свои ноги перед тобой только из-за того, что ты дышишь рядом, продолжаешь сверлить мне мозг и пытаться добиться моего внимания, не понимая одной самой главной вещи — как бы тебе не было поебать на всё и вся, мне поебать сильнее. В том числе и на тебя. Выражение его лица остаётся непоколебимым, пока Эва размеренно вбивает эти слова в кору его головного мозга, делая акцент на каждой твёрдой букве. Опускает руку, оставляя небольшую вмятину в районе груди от сильного нажатия. Пока Крис рассматривает её лицо, пытаясь понять, как вообще можно быть такой — не подвергающейся абсолютно никакому влиянию. Будто в районе шеи вколота капсула с антидотом, который позволяет ей быть бесчувственной стеной по отношению к нему. — Ты лесбиянка? — серьёзность его взгляда при произнесении это вопроса не позволяет Эве сдержать громкий смешок, смешанный с улыбкой. Искренне пытается не подавать эмоций, но Крис, ожидающий ответа, заставляет громко вздохнуть. — А можно поподробнее проследить цепочку твоих мыслей и выяснить, на каком именно этапе ты сделал такой вывод? — просыпается не свойственный ей интерес, которого так давно не чувствовала кровь. Эва переминается с ноги на ногу и складывает руки на груди, пока Крис натягивает карманы с помощью погружённых в них пальцев. — На этапе… — он выгибает брови. — Когда ты сказала, что тебе поебать на меня. То есть, примерно несколько секунд назад. — А мне должно быть не поебать? — Эва наигранно хмурится. — Ну хотя бы не полностью. — О-о, — протягивает. — Тогда можешь расслабиться. — Правда? — Кроме похуизма, во мне есть ещё и раздражение. Поэтому мне частично поебать на тебя. А он пытается отбросить хотя бы намёк на мысль о том, что ему неприятно это слышать. От неё. — Хочешь сказать, что переборола в себе всё это, чтобы просто услышать, что я тогда сказал в кабинете? Крис облизывает губы и оставляет их немного приоткрытыми. Он кажется слишком серьёзным для разговора почти в одиннадцать ночи, который свалился на голову из ниоткуда. Эва понимает, что медленно интерес к ответу пропадает или, скорее, уходит на второй план по сравнению со внутренним волнением по поводу того, что она сейчас не дома. И какие могут возникнуть вопросы, если они проснуться. Врать можно сколько угодно, но и терпение придумывать каждый раз всё новые и новые отговорки, соответствующие тому, что сказала ранее, рано или поздно заканчивается. Просто устала. — Да. И я так понимаю, что ты не собираешься мне это говорить? Крис закидывает голову к ночному небу, на котором нет ни одной звезды — завтра будет пасмурно. Капюшон спадает с волос и приземляется на спину, пока он прикрывает глаза и старается не слышать, как Эва дышит. Но это невозможно. Слишком чувствительный, когда она рядом. Так ничего и не поняла. — Дай мне спички. — Сначала скажи. — Просто дай мне эти грёбанные спички. — Сначала… — Эва, — перебивает её, резко опуская голову в прежнее положение, отчего Эва еле заметно дёргается, потому что не ожидала. Не того, что его глаза вмиг устремятся на её, а того, что он так произнесёт это имя. С просьбой, усталостью и крайней серьёзностью. Будто бы ребёнок утомил взрослого, и тот наконец сдаётся и просит немного собранности в ответ. Таким взрослым сейчас является Крис, и Эва теряется в его сущей раздвоенности: пошлые шутки не могут укладываться в голове, выдающей иногда слишком вдумчивые мысли. Она опускает пальцы в карман джинсовки, нащупывает картонную коробку и протягивает Крису, тут же забирающему её и в течении нескольких секунд рассматривающему вещь в руках. Гробовую тишину нарушает только звуки сверчков, прячущихся в ещё не усохшей траве, и перекатывающиеся спички, когда его пальцы вертят коробок из стороны в сторону. Выдвигает внутреннюю часть, и этот скрип неприятно скользит по ушным перепонкам. Берёт двумя пальцами одну штуку и тут же подносит её к боковой стороне коробки. Несколько секунд колеблется, пока Эва отчего-то замирает, не в силах ответить даже самой себе почему именно. Скрежет выпускает характерный запах гари и ламповый приглушённый свет от оранжевого горящего огонька, который Крис держит в своих руках и не смеет отвести взгляда. Ровно между собой и ею, между их глазами, танцующая искра колеблет зрение, не позволяя видеть чётко. Эва ждёт и внимательно смотрит, немного щурясь, будто в этом зрелище может таиться ответ на её вопрос. А он всё собирается и собирается с силами, пока тоненькая древесина медленно тлеет и обжигает кожу. — Это я, — голос стал тише и обрамлён хрипотой, будто бы это он понемногу сгорает. — когда вижу тебя. По её телу проходится совершенно незнакомый импульс, схожий на мурашки по коже. Только глубоко изнутри. Хочется и вовсе перестать дышать, чтобы не пропустить ни одного шороха или звука. Смотреть прямо в карие глаза, которые при ярком огненном свете наливаются ещё большей темнотой и блеском. И абсолютно не понимать, что происходить. — Я не могу это объяснить или описать, это просто так, как оно есть. Загораюсь, когда ты рядом. А затем ты уходишь, — спичка догорела. — И я тухну. Эва молча продолжает смотреть на Криса теперь уже без каких-либо препятствий и жалеть о том, что согласилась прийти сюда, потому что не может соединить всё сказанное и осмысленное в единое целое. Слишком неожиданно и слишком сложно для её мозга, забитого планами по выживанию. Слишком тупо для того, чтобы всё это было хоть немного логичным. — И я не знаю почему. Ты, блять, со мной даже не здороваешься, — он резко выдыхает. — И ты была пиздецки права, когда говорила, что у меня есть всё. Потому что это действительно так. Всё, что я захочу. И я правда не ебу, почему это со мной происходит. — Что происходит? — Ты. Эва теряется в попытках что-либо сказать то приоткрывая губы, то и вовсе их смыкая. Чёртова ситуация кажется столь несусветно глупой, что выбивается из привычной колеи её жизни, состоящей из сплошных неудач и разочарований. — Только ты смотришь на меня с таким поебизмом, когда все другие давятся своим восхищением. — Чем тебя не устраивает восхищение? — Оно всеобъемлющее, — он кивает головой. — И к тому же поверхностное. Все смотрят на это, — Крис указывает на своё лицо и ухмыляется. — Тебе же — поебать. — Потому что красота не делает человека красивым. — Как и деньги не делают его счастливым, — выпускает воздух изо рта резким движением и хмурится. — Так можно перечислять до бесконечности. Всё, к чему я веду, — это то, что всё, что я делаю по отношению к тебе, не подлежит объяснениям, потому что я сам не знаю, что со мной происходит. Знал бы — с радостью сказал. — Знала бы я, что ответить, — ответила бы. Эва издает смешок. — Что? — Да нет, ничего. — Что? — Просто жду какую-нибудь пошлую неуместную шутку. Крис тихо смеётся, и Эва улыбается, потому что знает, что попала прямо в яблочко. — На сегодня запас иссяк, может завтра, — ухмыляется, пока Эва устало прикрывает глаза. Она хочет спать и просто хочет домой. Несмотря на то, что эти реплики взбодрили Эву лучше любого контрастного душа, она не решается до конца им верить, ведь Крис и близко не является объектом доверия, тем более с такой нашумевшей репутацией в школе парня, меняющего девушек чаще, чем комплекты постельного белья. Эва смотрит в его глаза и тоже видит в них усталость. Крис смотрит в её глаза и видит неудовлетворённость. Он так и не ответил на её вопрос. — И да, ты моя девушка, ты что-то съела, и у тебя раздражение по всему телу. Ну это так, к слову о медосмотре. Всё вроде бы и встало на свои места, но и оказалось слишком простым и вызывающим уже не такую реакцию, как все его предыдущие слова. Адекватность мышления позволяет не закатить скандал по поводу необоснованного присвоения клейма «моя девушка», потому что избежание непредсказуемых последствий, которые могли бы быть после медосмотра, затмевают это. — И это всё? — Проще не бывает. Но он-то знает, что всё продолжилось ещё несколькими комплиментами и доброй тысячью крон, которая показалась весьма привлекательной медсестре вместе с его ослепительной улыбкой, которой все так до тошноты восхищаются. Что скоро и самого стошнит от этой приторности. И Эва прекрасно помнит о его условии о том, что он отвечает на её вопрос, а она — на его. Но обсохшее горло и ногти впивающиеся в ладони не позволяют и подумать об этом. Пока. — Я тоже скажу тебе, только позже. *** Пальцы больно сжимают запястья и тем самым с силой ударяют её тыльные стороны ладоней о шершавую бетонную стенку, отчего на костяшках появляются красные вкрапления. Зубы испускают шипение, а нижние ресницы начинают слипаться от образовывающихся солёных капель. — Давай вспомним, кто это сделал с ним, — кричит и ещё сильнее вжимает в стену, слыша в ответ лишь скулёж и буквально чувствуя вибрацию испуга, исходящую от хрупкого тела. — Эва, кто это сделал? — шепчет возле её уха, едва касаясь губами мочки. Соль чувствуется на языке, потому что глаза не выдержали. И если бы руки не были прикованы к стене и заточены в мёртвой хватке — колени не выдержали бы и тело пало на холодную землю. Горячий язык проходится по посиневшей коже, пока её учащенное дыхание и вовсе сбивается. Она начинает задыхаться, когда острые зубы буквально впиваются в уже мокрую кожу. Крик распространяется по всей пустой улице, где нет ни единой души. Только её страх и его удовольствие. Он надавливает сильнее, чтобы обязательно остались следы, чтобы она каждый раз видела их и знала, чьи они. Чтобы она помнила, за что они оставлены. И кто на самом деле виноват. — Кто это с ним сделал? — он переходит к другой стороне, продолжая издеваться над кожей, мускулы под которой синхронно дрожат. Набухшие от укусов вены болезненно виднеются. Она продолжает кричать, чувствуя, как костяшки всё больше и больше впечатываются в стену. — Я спрашиваю: кто это сделал? — он кричит в ответ, заставляя её виски пульсировать от громкости. — Я, — еле слышно шепчет, задыхаясь от боли. — Что ты говоришь? — смеётся, а глаза загораются нездоровым блеском. — Я не слышу, скажи громче, — улыбается, как ребёнок, получивший желаемую сладость. — Я, — вновь шепчет охриплым голосом. — Я сказал: скажи громче! — неимоверный крик проникает в ушные раковины и болезненной дрожью проносится по всему организму, вместе с тем как капли из его рта попадают на её лицо. — Это сделала я! — кричит в ответ, и он её резко отпускает, позволяя упасть на землю и продолжать судорожно захлёбываться собственными слезами и всхлипами, продолжая помечать неоновым маркером счёт дней, пропитанных ненавистью к себе. Потому что это сделала она. Эва подрывается с кровати, оглядываясь по сторонам и замечая рядом только спящую Аду, которую не разбудил даже её поздний приход, собственно как и Тони. Пытается отдышаться и выбросить из головы образ Курта, вновь и вновь разрушающего её изнутри и снаружи. Прожигающего её и так прожжённую душу и не дающего телу возможности хоть немного передохнуть и реабилитироваться. Новые и новые прикосновения высекают собственные даты красными разводами, будто бы в воду макнули кисточку с приторно-бордовой краской. Когда ты чем-то болеешь, то ничего не можешь с этим сделать. Остаётся только терпеть и ждать, пока это закончится. Период может увеличиваться или уменьшаться в зависимости от болезни. И если это крайняя стадия, возможен только один вариант — бороться за жизнь всеми возможными способами. Как можешь. Независимо от того, правильные эти способы или нет, если цель одна — выжить. Она так же изо всех сил карабкается по полу, несмотря на то, что её всё время за руки и ноги оттягивают назад, к пропасти, чтобы скинуть и навсегда с этим расправиться. Минус одна жизнь — минус одна проблема. И здесь главное соблюсти главное условие: одна жизнь. Ведь у Эвы в комплекте идёт ещё и другая. Заспанные и затуманенные глаза отвлекаются от прострации на яркий свет, распространяющийся по комнате и исходящий от экрана телефона, лежащего на тумбочке рядом. Пришло сообщение. Эва жмурится, тянется за ним и, привыкая к яркости, читает содержимое присланного. Курт: «Завтра в пять» Губы непроизвольно поджимаются, и в горле неприятно зудит. Хочется кинуть телефон в стену, но вместо этого она откладывает его обратно на деревянную поверхность. Очередная вспышка даёт о себе знать, и на этот раз Эва просто наклоняется к телефону, не беря в его руки, уверенно думая, что там какие-либо поправки ко встрече. Но вмиг онемевшие пальцы рук говорят совершенно о другом. Курт: «Не советую общаться с Крисом»