«Исповедь»

— Хочу тебя, — извивается в его руках, покорно лежащих на талии, и всеми жестами показывает, как сильно жаждет его дальнейших прикосновений. Но в ответ на мокрые поцелуи в шею — лишь прикрытые веки и сменяющиеся картинки рыжих волос, мелькающих, как тени в школьных коридорах. Будто жгучая паприка в глаза попала. И не вымывается. Она любит его. Всеми своими действиями и стонами показывает, что любое желание будет исполнено вмиг. На коленях приползёт и глотку раздерет, лишь бы он улыбнулся и посмотрел на неё. Только на неё. И пах только ей. И входил только в неё. А Крис смотрит на русые волосы, которые перекидываются с одного плеча на другое, пока бёдра неустанно ёрзают на паховой зоне, и понимает: он просто привык. Бывалая страсть и восторг от шикарного и извилистого тела сменились удобством. Постоянный и неустанный секс никогда не был в тягость. А влюблённые глаза Хэйли и готовность абсолютно на все иногда успокаивали. Когда оставался один, загонялся и не знал куда деться: как быть дальше? Куда засунуть свои мысли, чтобы они не сверлили и так бурлящие мозги? Тогда появлялась она и помогала. Будь то ублажение или просто присутствие рядом, она понижала планку гнева. Единственный человек, к которому он мог обратиться, когда хуево. Обращался. А потом пиздец как жалел. Потому что не любит. Нихуя он её не любит. Но все равно каждый раз возвращается к ней, ничего не обещая и ничего не говоря. А ей хватает того, что он рядом. Она просто удобная. Она просто кричит каждый день о своей любви, приходит в слезах, когда он в очередной раз на неё забивает, дрожащими губами просит начать все заново и повторяет своё шаблонное «я не смогу без тебя», потом готовит по утрам свои завтраки, старается изо всех сил, чтобы удивить, а он просто пережёвывает, запивает и уходит. Она ходит в спортзал, тратит уйму денег, чтобы поразить его своей несусветной красотой, а он будто пустоту внутри пытается заполнить этой выжженной соломой. Даже нет желания говорить, что светлый ей не идёт. Не то что этот блядский рыжий.

***

Огненное свечение озаряет бледные ладони и пальцы, подушечки которых нащупывают воспоминания на выпирающих шрамах.

«мы были молоды»

Темнота как эффект виньетки сгущается вокруг зажженной на столе свечи. Хриплый голос успокаивает.

«дышали пылью»

Она думает о том, что резать себя было не больно. Помнит тот самый момент, когда впервые полезла в дальний шкаф на кухне, достала лезвие, судорожно выплеснула на него никем не тронутый спирт и присела на пол. И долго сидела. Рассматривала свою руку как холст и решала, где начать её разукрашивать.

«казалось, что так пламенно любили»

Тот самый первый надрез. Сердце бьется сильно-сильно, а дыхание задерживается. Кровь начинает просачиваться, и моментально становится легче. Как будто вместе с этими каплями по руке стекает и всё накопившееся внутри дерьмо. Тело входит в транс, и какая-то невидимая сила начинает водить этой остротой по коже уже в хаотичном порядке. Осознание происходящего приходит только тогда, когда на полу и ногах появляются бордовые разводы, а лезвие выпадает из трясущихся пальцев. Кровь смешивается со слезами. Помогите.

«мы были молоды, кричали ночью и сочиняли миллионы строчек, встречая розовый таинственный рассвет, глядя в окно, заваривая кофе»

А потом все пришло к тому, что это стало обыденностью. Как почистить зубы или выпить воды. Порезать себя. Только сначала это было не под эгидой суицида, а работало в роли «спасателя» от происходящего пиздеца. А потом структура болезни поменялась, лекарство перестало действовать. Нужна была доза побольше.

«мы думали о тех, кто больше нас не помнит и вычеркнул из списка своих мечт, сгоняя демонов с уставших плеч»

Мама умерла физически год назад, а Эва умерла морально спустя ровно две недели, потому что уже без каких-либо раздумий и не промахиваясь, ровно вдоль провела лезвием по самой крупной вене и смогла остановиться только тогда, когда от слабости потеряла сознание. Душевная смерть. Изуродованные руки. Белый порошок. Синяки на теле. Ненависть. Врачи не ставят такие диагнозы, потому что крайний порог внутренней нестабильности — это глубокая депрессия, которая была лишь зародышем тогдашнего состояния. Ничего не стоящая крупинка, которая переросла в то, что человек рассыпался. И самое главное — собирать себя уже не хочет.

«мы разбивали в кровь колени, гонясь за теми, кто не верил в огонь, пылающий в глазах, что превращает листья в прах»

Когда на слизистую впервые приземлилась сказочная пыль? Когда на теле появился первый синяк? Когда точка невозврата перестала зваться таковой? Ты же все помнишь, Эва. Конечно, помнит. И ненавидит свою память за это. Кристаллическая масса светилась космическим сиянием и отражалась на экране телефона, на котором была расположена. Долларовая купюра была измотана и будто уже вовсе распрощалась со своим изображением. Оно ввелось от химии, которая благодаря всего лишь двум глубоким вдохам оказалась в области гортани, откликнулась неприятной горечью в горле и прошла дальше. Отпустило.

«мы были молоды, дышали пылью, но поздно поняли: себя мы не любили».

— Ну как? Эва жмурится и, будто рассеивая затянувшуюся пленку перед глазами, поднимает взгляд на Тони, который сидит на кровати, сложив ноги в позу лотоса и держа в руках блокнот со своими записями. — Ты давно ничего не писал, — благодаря приоткрытому окну слышно гул насекомых и лай соседской собаки, которая, видимо, услышала шаги прохожего. Тюль слегка колышется. Веет мокрым асфальтом. — Это красиво. Блокнот захлопывается, слышится глубокий вдох. Тони задумался. Почему они все ещё существуют? Эва в попытках выжить потеряла их счёт, а он в попытках умереть продолжает считать. И каждый раз — самый спорный. Ей так станет легче или хуёвей? Так и не может до сих пор определиться. — Ты не была в школе уже неделю. Эва усмехается, поднося ладонь к свече и наблюдая за реакцией пламени. — Ты не был там полгода. Забыл туда дорогу сразу после того, как первый раз отключился и не узнал её, пока по лицу не прилетела тяжелая пощечина с криками: «Не смей!». — Надоело? — Типо того, — пальцы обжигает, но это приятно. Чувствовать хоть что-то. — Небольшая передышка. Скоро вернусь. Тони поджимает губы. Хочет что-то спросить. — Это твоя подруга? — Которая приходит? Эва прокручивает в голове все три раза, когда ментоловый запах Ады оседал на скрипучих полах этого дома. Первый — когда они увидели в своих отражениях друг друга. Второй — с криками блондинки «какого хуя ты делаешь дома?». Третий — с принесенной пачкой винстона, потому что это единственная приятная вещь, которую, по её мнению, можно засунуть в рот, и тебя не стошнит. Тони кивает. — Ты же знаешь, что у меня нет друзей. Просто общаемся. — Странная она. — Булимия вперемешку с анорексией. Депрессия, порезанные вены и ненависть к себе, — Эва сглатывает. — Как на подбор. Ада приходила и рассказывала о том, что ссоры с родителями переросли в побеги из дома, и что она давно ни с кем так не разговаривала. «Понимаешь, они меня все презирают, а ты слушаешь. Мне нужно было это. Чтобы просто слушали». Эва слушает, а привязываться не хочет. Зачем? Чтобы потом загоняться? А «потом» рано или поздно настанет, потому что розовые очки уже давно разбились стёклами внутрь и дали понять: все предают, все изменяют, все уходят. Никогда и ни к кому нельзя привязываться. — Понравилась? — Типо того. — Ты ей тоже. — Умопомрачительно. Комнату заполняет приглушённый смех, который идеально соответствует освещению. Пламя будто колышется в такт вибрации в груди. Самому больному мальчику понравилась самая больная девочка. И оба на грани. И вовсе не первого срыва. — Курт хочет, чтобы ты отвезла товар на тот склад? — Да. — И ты сделаешь это? Взгляд, одновременно наполненной и детским страхом, и взрослым мужеством. Сразу и всем. Только это не помогает справиться с тем, что его нижняя губа слегка дергается. — Да. — Они опять найдут до чего докопаться. И там все время ошиваются менты. Откажись. — Я не буду этого делать. — Эва, скажи «нет». — Я. Не буду. Этого. Делать. — Просто скаж- — Тони! — Эва обрывает его и просто смотрит в глаза. Сказать ничего не может, поэтому просто пытается объяснить взглядом. И он прекрасно все понимает. Понимал и перед тем, как начал этот дурацкий и ни к чему не ведущий разговор, который каждый раз, как по накатанной, приводит к одной и той же отправной точке. Он начинает говорить, заранее зная исход. Она хочет так сделать, но не может. — Я поеду с тобой. — Нет. — Эва- И на этой гласной она его обрывает. Потому что это бессмысленно. — Ты прекрасно знаешь, что все равно я туда поеду и поеду одна. Это ничего не изменит. Я не могу сказать «нет», а ты не можешь поехать со мной, потому что таков был наш договор. Тони занимается своим. А Эва — своим. Эти вещи не пересекаются. — Сколько ещё? — Два месяца. Шестьдесят один день — и конец. Только того самого просвета не видно. И, если раньше дни в календаре обводились красным, сейчас Эва не знает: станет ли лучше? — Я не употреблял два дня. Эва прикрывает глаза и делает глубокий вдох. Такие фразы мельком проскакивают в его лексиконе раз в пару недель и уже не несут такой смысловой нагрузки, как раньше. Когда она слышала это и загоралась надеждой. Сейчас она просто слушает. Воспринимает информацию. И не придаёт ей никакого значения. Показывает скромную улыбку, как знак поддержки, но понимает: это всего лишь попытка выбраться из клетки, которая закрыта. — Ты молодец.

***

Курт не счёл нужным комментировать своё высказывание по поводу Криса, когда в очередной раз срывал с Эвы одежду. «Я говорю — ты выполняешь» Вопросы задавать не нужно. А Эва неустанно пыталась прокрутить в своей голове возможные вариации того, какого черта эти переплетения сошлись. Спрашивать язык не поворачивался, да и мозг изрядно глушил мысль об этом. Она просто была, но часто угасала. Это ничего не значит. — Какой-то откровенный пиздец, — протягивает Крис, выпуская изо рта клубок дыма и делая очередную тягу. Он лежит на каменном парапете, согнув ноги в коленях и накинув на голову капюшон, который усердно сползает с неё и оголяет непослушную шевелюру. Толстовка до безобразия мятая, а джинсы со рваными коленями кишат торчащими нитками. На улице несколько часов назад закончился дождь, и асфальт ещё не отпустил его запах. Небо понемногу затягивается тёмно-синим цветом, в окнах начинают гореть огни, а свет от вывесок магазинов и ресторанов отображается маревом в распластавшихся умиротворённых лужах. Желтые листья перекатываются по земле и даже попадают в воду, начиная передвигаться по ней, как сухопутные корабли. Веет спокойствием и осенью. — Что именно? Эва сидит, облокотившись спиной о дерево и постукивая носками кед по этому же парапету. Хотя сама понимает, что пиздец сейчас состоит абсолютно во всём. И в первую очередь в том, что она спрашивает это у Криса или просто находится рядом с ним. Он позвонил на утро после той ночи, и этого звонка хватило, чтобы Эва вышла из дома, пришла в парк, уселась рядом с ним на лавочку. И они молча курили, обсуждая, какие цвета есть у падающих с деревьев листьев. Ничего не рассказывали друг другу, ничем не интересовались, ничего не требовали. Потому что Эве не нужно было, а Крис понял, что это бесполезно. Если хочет проводить время с ней рядом, то хотя бы так. Может быть хотя бы рассматривая эти чёртовы листья он поймёт, почему хочет дотронуться до её волос? А потом он позвонил на следующий день, а потом на следующий, а потом ещё на следующий, потом ещё, а потом наступило сегодня. — Хотя бы то, что ты спокойно сидишь сейчас тут со мной. И не язвишь. Эва вздыхает. — Я устала. Пытается у себя в голове разложить все по полочкам и найти ту самую папку с пометкой «Какого чёрта?». Почему отвечает на звонки? Почему уже целую неделю натягивает на себя конверсы, набрасывает на волосы капюшон и через дворы плетётся к нему навстречу, хотя понимает, что все это какой-то бред. И каждый раз перед глазами летающая прописанная на белом листе чёрными буквами фраза: «Почему нет?». — У тебя что-то случилось? Ухмыляется. — Как тебе сказать, — Эва несколько раз показательно цокает. — Жизнь случилась. — Ну, а если серьезно? — А я серьезно. Конечно же, нет. Жизнь подкидывала ей только самые яркие и позитивные воспоминания до определенного момента. Потом случился перелом, с которым некоторые люди каким-то магическим образом справляются. И с которым не смогла справиться она. Потому что из поддержки рядом оказался только Курт, а точнее прозрачный пакет в его руках. Она предала себя. Тут-то и свалилась та самая реальность, о которой почему-то никогда не пишут в интернете или газетах. Все только и умеют, что «жизнь нужно любить, она прекрасна», либо «яхочусдохнутьиненавижусвоёсуществование». Баланс никто так и не нашёл. А где же реалии? Где тот самый настоящий мир, в котором человек в перерывах между написанием таких текстов в первом случае плачет по ночам, потому что его бросил близкий человек, но, сука, нужно же утвердиться и написать на просторах великого и могучего, как мы, люди, сильны и независимы. А что на самом деле? А на самом деле мы ничтожества. Потому что вместо того, чтобы брать и делать, мы пишем типовые, как грязь, слова, от которых уже хочется блевать, а не то что во что-то верить. Так же работает и обратная сторона, которая кричит о желании умереть. Назревает только один вопрос: что вам всем мешает? Технологии позволяют прибегнуть к широкому ассортименту способов суицида. Проблема в том, что люди только говорят об этом. Создают себе видимый вакуум ненужности и депрессивности. Образ ходячей смерти, которая подстрекательски высказывает свое «жизнь дерьмо», а за лезвие все никак не возьмется. Потому что когда Эва хотела, она взялась. Не писала об этом в интернете, не вызывала порывы жалости, а сделала то, чего хотела. У каждого есть выбор. Делать его нужно молча, а не тащить за своими мысли ещё тысячи колеблющихся трусов, которые не могут решить, чью сторону принять. И Эва это понимает. Поэтому всегда молчит, чтобы не выплескивать на людей скопившуюся желчь, потому что, во-первых, всем, как известно, похуй, а во-вторых, её желание умереть только её. — Планируешь возвращаться в школу? Она не планировала туда не идти, просто проснулась неделю назад, посмотрела на потолок и ей захотелось развидеть. Нужна была какая-то передышка. Легче не стало, еще и звонок отцу с причитаниями «где ваша дочь?» никак не мог поднять настроение. Хотелось проорать в трубку подходящую рифму и пожелать дороги в ад, но вместо этого Эва сказала ему не лезть. С другой стороны, если бы не школа, сумасшествие переросло бы уже на другую стадию. Это хоть как-то развеивало. В спину бросалось презрение, волосы изрядно прожигала ненависть и делала их ещё более огненного цвета. Одни лишь карие глаза смотрели с восхищением. Смена школы не была ничьей прихотью, всего лишь необходимость. Когда человек находится в окружении одних и тех же людей в течение длительного периода, он становится «публичной» персоной в своих узких, но таких мерзких кругах. Любое твое неверное движение сразу же оценивается с осуждением, а любое твое достижение — с завистью. Движение Эвы было из разряда первых, так что вагон осуждения врезался в её и без того синее тело, моментально сбивая его с ног. «Наркоманка» «Неудивительно, что мать покончила с собой, с такими-то детьми» Никто даже не пытался разобраться в сути, только кидали острые камни прямо в лицо. И Эва терпела, пока не тронули Тони, и ей не пришлось кинуть камень в ответ. На телефон с неизвестного номера пришло фото, где брат лежал на асфальте, измазанный в собственной крови. «Приди и подотри брату его припудренный носик» — и Эве снесло крышу. Красная пленка натянулась на глаза, и руки сами потянулись за пистолетом, лежащим под подушкой. Прикрепленная геолокация будто бы смеялась в лицо. Она знала, кто это и за что они его так ненавидят. Но он же их, сука, не трогал. Она просто пришла к ним с этим гребенным пистолетом в полнейшей истерике. И было непонятно: им жаль её или они боятся. Кричала что-то невнятное, потому что устала от происходящего в жизни и от давления общественности. Просила его не трогать, обещала, что они его больше не увидят, пыталась угрожать, а по итогу молила о некой пощаде, потому что понимала, что не сможет защитить: помощи никакой нет, а нажать на курок смелости не хватит. Больше в школе его никто не видел. — Надо. И никаких вопросов, потому что смысла в них не будет. Он знает, что она не ответит. — Надо. Второй его звонок предшествовал уже не молчанию на лавочке в парке, а поеданию шаурмы прям у устья проходящей через весь город реки и обсуждению того, какая она была откровенно неудачная. Третий — лежанию на лавочках в центре города, рассматриванию ночного неба и монологу Криса о том, как бессмысленны человеческое существование и вера в бога. Четвёртый — выпившему парню и рассказам о том, как бурно проходили его старшие классы и как он жалеет о том, что «не засосал ту телку на вечеринке». Пятый — этому логичному вопросу. — Я тебе нравлюсь? Слышится тихий смех Криса, который никак не может привыкнуть к её рандомным высказываниям. Как генератор непредвиденностей. Нравится. И знает это. А он не пятнадцатилетний мальчик, чтобы скрывать это и начинать краснеть. — О да. — Ты уверен в этом? — Абсолютно. — Просто скажи: как тебя, блять, угораздило? — А почему меня не могло угораздить? Эва откидывает голову назад и чувствует твёрдую поверхность. От древесины тоже веет приятной сыростью. Последний раз она общалась с кем-то помимо Тони, примерно полгода назад. Остальные коммуникации происходили либо в продуктовых магазинах, когда продавцы, лишенные мозга, не догадывались дать пакет. Либо когда нужно было отдавать товар, а языки покупателей не могли сдержать мерзких шуток. — Это самая, блять, очевидная вещь. Посмотри на меня, — Эва приподнимает брови и замечает, как Крис, продолжая лежать, поворачивает голову к ней. — Типа, я адекватно оцениваю себя и свою внешность. Лицо, возможно, и смазливое. Но, сука, мои волосы, — пальцы берутся за прядь. — Я ненавижу этот блядский цвет, — ладонь направляется к лицу. — На мне нет ни грамма макияжа, только куча веснушек, которые так и орут «обречено на провал». Я не ношу мини-юбки, у меня нет всяких ебучих маникюров и педикюров. Или что там ещё бабы делают сейчас. У меня лексика пропитого мужика. Ни грамма позитива, только суицидальная реальность. А теперь скажи мне: что с тобой, блять, не так? Слышится тихий смешок, пока Эва делает передышку, не осознавая того, что это именно она произнесла все эти слова вслух. Искренне и действительно заинтересованно. — Ты шикарна, — улыбается. — А ты долбоёб. — Знаю. Почему-то слишком легко и слишком неправильно.