«Исповедь»

Продевая запястья в рукава толстовки из футера, Эва морщится от неприятных ощущений. Оказалось, растворяться и подыхать можно не только в настоящем, воспоминания тоже способны поглощать с головой. Желание забыть и упорно оттолкнуть проигрывает, и они лезут и лезут, как черви из прогнившей земли. И каждое последующее царапает грудь своим острым лезвием, даже не скрывая намерений задеть одну из вен. А ты и рад бы. Но страдает только верхний слой кожи, иронично показывая, что мучиться ты будешь, а иметь возможности избавиться от этого — нет. Обречение на вечные мысли о прошлом — пытка, которую не познали концлагеря. Картинки, прокручивающиеся в голове, — очередной узел на шее, заранее обработанный мылом. Затягивается так крепко, что и табуретка не нужна. И так подохнешь. Не от удушья. От собственной до одури хорошей памяти. Смерть мамы снесла кубарем добротную половину жизни и снежным комом продолжала разрушать все на своём пути. Попытка самоубийства была весьма безболезненной вещью по сравнению с чередой предстоящих пыток. Человек, который в далеком и беззаботном детстве, именовался отцом, спустился на вторую ступень социального дна. Дом целиком и полностью заполонил алкоголь. Все стены пропитались едким градусом, который набатом отдавался в висках от высокой концентрации. Глаза беспрестанно слезились, а нос болезненно жгло. И ни безликий взгляд Эвы с перебинтованными запястьями, ни трясущиеся пальцы Тони не являлись для него сигналом SOS. После её ухода по цепочке начало умирать и все остальное. У отца — какая-либо мотивация и даже былое пристрастие отыметь сексуальное тело на стороне, у Тони — социализация и собственное Я, у Эвы — желание жить. Как будто ее (выделить) смерть была триггером — обесцветилось все вокруг. Черно-белая картинка с печатью надгробья поселилась в сознании. И любые попытки найти цветные краски были обречены на провал. Зелёные купюры стали восприниматься как обычная бумага, количество которой стремительно близилось к нулю. Истерические крики и разбитые бутылки барабанной дробью отыгрывали звонкую мелодию у покрасневших мочек. Бледные руки Эвы окрашивались в бордовый цвет от осколков: кровь с молоком ещё никогда не выглядела такой омерзительной. Но боли не было, только горькое головокружение. Лишь едкий запах спирта не давал потерять сознание от безысходности. Шли недели, попытки разговоров приводили в тупик. Работа отца была потеряна, а осознание действительности отдалялось и терялось в тумане всех навалившихся проблем. Школа теперь — самая последняя забота, а еда, как выяснилось, не так уж и нужна организму для функционирования. Каждый новый сон — очередной кошмар: тело покрывалось испариной, губы обсыхали до болезненного состояния и трескались. Избавиться от этого удавалось только с помощью внезапного пробуждения посреди ночи. С колотящимся сердцем, испугом и сбитым дыханием. Снотворные и успокоительные постыдно смеялись в лицо и твердили в один голос: «Наслаждайся». Бить кулаками о стену было уже не больно, а резать себя — привычно. Все плавно и равномерно превратилось в процесс самоконтроля и желания облегчить страдания. Лезвие казалось глотком свежего воздуха, а порезы — высвобождением. Но дышать все равно было трудно. Пока на помощь не пришёл совершенно другой воздух. Дождь в тот день насквозь пропитал одежду. Эва уже не понимала, что из этой воды — слёзы, а что — явление природы. Ноги знали, куда идут: по школьным поверьям там все и всегда можно было достать. Косяки уходили один за другим вместе с выпитым алкоголем на полу ее комнаты. Замурованная дверь не пускала никого на порог. Из посторонних звуков — только скрипучее тление бумаги и монологи Тони, сидящего по ту сторону деревянного занавеса. Он пытался ей помочь, даже не догадываясь, что скоро ещё большая помощь понадобится ему. Все отложенные деньги сгорели вместе с какой-либо внутренней борьбой, когда на жизненном пути появилась белая полоса. Но не та, радужная и долгожданная, а рассыпчатая и химическая. Прожигающая всю слизистую и заставляющая закатывать глаза. Приоткрывать рот и прерывисто дышать. Заново собирать свои кости, вырывать волосы, расцарапывать руки и ноги в кровь и зубами отрывать куски кожи с белесых губ. Не жить, а существовать. Жизнь поделилась на до и после. Потому что именно тот самый первый вдох стал началом необратимого хаоса. Килограммы стремительно покидали тело, а мозг окончательно терял связь с настоящим миром. Отец беспрерывно пил, позабыв о существовании всего вокруг, а Тони все ещё пытался достучаться: как и в дверь Эвы, так и в разум. Пока сам не стал заложником своих же страхов. Желание спрятаться от своих же мыслей нарастало. Переданный скомканный клочок бумаги с номером телефона того самого, кто может помочь, оказался в изрезанных и трясущихся пальцах Эвы. Его зовут Курт. И он — ее спасение. До истребления всех внутренностей оставалось несколько недель. Спрятанный ото всех мир стал ей доступен. Колени автоматически опускались на бетонные плиты у его двери, когда из речи внятно улавливалось только «Пожалуйста». И Курт выносил ей тот самый пакетик, не прося ничего взамен. Но такая благотворительность — эмоциональные качели. Заранее продуманный капкан. Безвозмездные условия аннулируются, а человек не может этого принять. Он готов самостоятельно переломать себе все кости, если ты попросишь. Лишь бы получить это. Ведь хуже костям сделать уже невозможно. Первый рюкзак с оружием не веял духом аморальности. Тело слишком хотело добавки, чтобы посылать мозгу хоть какие-то сигналы. Железная смерть гуляла из рук в руки, и главным ее проводником стала Эва.

Год назад

— Я тебя очень прошу, — Тони ходит по комнате, наблюдая за ее хаотичными движениями. Эва роется в рюкзаке в нескончаемых попытках уместить все, что ей передал Курт. — Что ты меня просишь? Жить нормально? — Эва шмыгает носом. — Нормально или ненормально — нет никакой разницы. Я тебя прошу остановиться. Что с тобой стало? Эва кидает прищуренный взгляд на брата, пытаясь сфокусироваться на его лице. — Что со мной стало? — вторит она. Тихий смех проходит сквозь передние зубы и скатывается по нижней синеватой и опухшей губе. — А что, со мной что-то не так? — она со скрежетом в челюсти делает акцент на окончании этого вопроса. Потому что начинает беситься от того, что Тони ничего не понимает, а в рюкзак ничего не помещается. — Эва, ты ебанулась? — Тони разводит руками. Он действительно ее не понимает. Хоть и чертовски старается. Старается поговорить, но она убегает. Старается выбросить порошок, но он не кончается. Старается разбить все бутылки в доме, но отец приносит их снова и снова. Старается не забросить школу, но эмоциональное состояние молит о спасении. Старается не думать о смерти, но она окружает со всех сторон. Старается жить, но хочет умереть. — Эва! — крик заполняет комнату. А она настолько увлечена собиранием всего по крупицам, что просто игнорирует. — Эва, блять! — в руку цепкой хваткой влетают пальцы Тони и оттаскивают ее от края кровати. — Очнись же! — вторая рука ложится на хрупкие предплечья, и он начинает ее трясти. — Что ты творишь? Что ты, черт побери, творишь? — в ответ тишина. Но не та, наполненная раскаянием, стыдом и пониманием. Тишина безразличия обволакивает каждую часть ее тела. — Отец засыпает и просыпается в луже из собственной блевотины и сраного рома. Счета за дом уже вываливаются из почтового ящика. В холодильнике из съедобного только таблетки. Директор оборвал наш телефон. Мамы больше нет. Я бежал с тобой на руках в ебаную больницу. Ты тоже чуть не ушла! — тяжёлые и частые вздохи срываются с его обсохших от эмоциональной речи губ. — Происходит полнейший пиздец. А ты, — он запинается. — А ты, сука, нюхаешь каждый день без остановки и стволы по дворам разносишь. Эва одергивает руки и опускает опустошённые глаза на свои запястья. Все изрезанные вдоль и поперек они представляют собой календарь. Каждый день — новый порез. И по каждой линии Эва может сказать, как и при каких обстоятельствах, с какими мыслями и почему она была сделана. Страшно было только первый раз, потом стало хорошо. Не помогали ни рутинная учеба, ни монотонное общение, ни подбадривающий Тони. Ничего. Сойти с ума казалось достойным выходом. Мысли о последствиях пришли уже позже, когда безразличие Эвы к себе и миру превратились в ненависть. — Это начало, понимаешь? — Эва осматривается по сторонам. Глаза пытаются остановиться хоть на чем-то. Шея покрывается испариной, дыхание сбивается. Тони уже привык к таким мельтешениям: у порошка множества проявлений. — Эва, какое начало? — Она умерла. И все умрут, — ноги передвигают ее по комнате и действуют будто отдельно от мозга. Два шага влево, два шага вправо, два — влево, два — вправо. Запрограммированная цикличность — попытка белой смерти структурировать жизнь Эвы по-своему. — Что ты несешь… — И он подохнет. И ты умрешь. И я. — Эва… — В этом нет никакого ебаного смысла. Какая разница — потом или сейчас. — Очнись, нам надо решать наши проблемы! — Да нихуя мы уже не решим, Тони. — Конечно, такими темпами мы нихуя не решим! Все, что тебя сейчас ебет, — это как бы достать еще пару грамм и запихнуть их себе в носоглотку! Вот твоя главная проблема! — Я тебе как-то мешаю? — злоба наполняет все ее тело, и кулаки рефлекторно сжимаются. — Ты можешь просто от меня отъебаться? — так обычно шипят змеи: выплескивая немного слюны, сжав свои челюсти и презрительно смотря на свою добычу: глаза Эвы смотрят прямо в его. — Отъебаться? А если я сейчас начну долбиться всем подряд? Ты как? Тоже от меня отъебешься? — тихий истерический смех озаряет комнату, как бы ни хотел Тони верить своим ушам, но голос Эвы — прямое доказательство: — Мне похуй. Делай, что хочешь, — фраза, которая еще ни раз всплывет у нее в голове вместе с желанием пустить пулю себе в лоб. Но которую ни он, ни она уже не смогут стереть из памяти. — И лучше бы я сдохла тогда, все бы и решилось, — дверь громко хлопается, оставляя Тони посреди комнаты с комом в горле. — Ты оглохла? — Курт Эва несколько раз моргает, осознавая, что на какое-то время провалилась в яму из воспоминаний. Еще раз поправляет рукава, окольцовывает запястья напульсниками и нехотя выдавливает: — Задумалась. — Думать — это прекрасно, — он поднимается с кровати, попутно продевая джинсы через ноги. — Воспользуйся этим, когда в следующий раз захочешь увильнуть от работы. В противном случае ты знаешь, что будет. Знает. И боится этого больше всего.

***

Ноги на большой скорости несутся по центральной улице. Капюшон трясется на голове. Ветер со всем своим сопротивлением бьет в лицо, а высокое давление сдерживает слезы. В голове калейдоскопом крутятся кадры разорванной одежды, грубых движений, беспомощных криков, жуткой боли и бордовых отметен, хаотично разбросанных по всему телу. Коже не давали шанс восстановиться. Крис предлагал встретиться еще неделю назад, но Эва все откладывала. Ему казалось, что причиной был их предыдущий разговор: намек на чувства оттолкнул и без того неприступные рыжие волосы. Но истина крылась в другом: ей было все равно. До одури ненавистное оружие под подушкой, сеансы самобичевания на деревянном полу и непрекращающееся насилие занимали все свободное время. Но этот звонок не остался без внимания. Выйдя с порога дома дьявольского отродья и закидываясь обезболивающим, Эва увидела входящий и не привычно для себя выдохнула. Крис опять говорил о встрече, и на шестой раз Эва согласилась без раздумий. Шаг замедляется, когда в поле зрения оказывается парень, сидящий на уже знакомом парапете. В нескольких метрах от него начинает свои устья река. И в голове у Эвы — набрать ещё немного скорости и прыгнуть в неё, погрузившись на максимальную глубину. Чтобы оставить там весь тяжёлый груз вместе со своим телом. — Ты чего бежала? — Соскучилась. — А если без пиздежа? — Просто захотелось, — Эва усаживается рядом и поправляет свой капюшон. — Ты чего, как? — Крис удивлённо смотрит на Эву, которая переводит дыхание и достаётся из кармана пачку сигарет. — Нормально, — свёрток оказывается во рту, из-за этого сказать это получается не совсем внятно, что раздражает. Эва вытаскивает его, проговаривает ещё раз и зажимает меж губ обратно. — Ты как? — первый вдох всегда самый приятный, особенно когда это первое, что получает желудок за целый день. — С тобой рядом по-лучше, — Крис вкладывает всю имеющуюся приторность в это предложение, потому что знает: она это ненавидит. Голова поворачивается в его сторону, и Эва выдыхает так, чтобы дым целиком прошёлся по его лицу. — Ты хочешь, чтобы меня стошнило? — Просто хочу хоть какие-то эмоции у тебя вызвать, — морщится. — Как там твой брат? — первая попытка говорить о личном не увенчалась успехом: она просто перевела тему. Вторая закончилась единственным ответом «пойдёт», а третья ожидает реакции. И без того болезненную кожу покрывают мурашки, и тошнотворный ком застревает между грудью и горлом. Спусковой крючок вот-вот сработает. Держать внутри всех демонов так долго больше просто невозможно. Ладони начинает потряхивать, пальцы на ногах немеют, а ногти впиваются в колени и оттягивают штаны. Невозможно сконцентрироваться и поймать какую-то одну мысль, определённое слово или картинку. Есть только каша, которая вот-вот вскипит и начнёт выливаться, прожигая одежду. — Я не могу, — Эва поочерёдно вытягивает руки и полностью кладёт их на колени. Наклоняет вперёд туловище и опускает голову. Сигарета, зажатая между двумя пальцами, продолжает дымиться. Беспокойство зудит у Криса где-то на подкорке, но он пытается не подавать виду. — Что не можешь? — Не поверишь, но так хочется заплакать. Ящики памяти начинают хаотично открываться и закрываться, пытаясь найти тот день, когда с ее глаз в последний раз стекали слёзы. С каждым днем все чаще и чаще всплывают навязчивые мысли о том, что на верхней полке в ванной лежит лезвие. И что им можно не только переодически помогать себе, а и вовсе решить все свои проблемы единовременно. С каждым днём все чаще и чаще всплывают навязчивые мысли о пистолете, который лежит под подушкой и может за доли секунды избавить от главного врага. С каждым днём все чаще чаще всплывают навязчивые мысли о том, что тело превратилось в обшарпанную старую мусорку, которую все только и делают, что наполняют дерьмом. — Поплачь, — слюна застревает во рту у Криса. Неожиданность ситуации заставляет все его тело занеметь. — Я не могу, — шепотом проговаривает Эва, отделяя буквы друг от друга. Вкладывает всю беспомощность в каждую из семи. — Что ты не можешь? — Плакать. — Почему? — Нельзя. — Кто тебе такое сказал? — Я. — И все? — Этого достаточно. Больше года не позволять себе давать слабину имеет свои побочные эффекты. Тот самый мешок с дерьмом под названием тело полон — его безотлагательно нужно разгружать. Иначе он просто взорвется. Эва подносит к губам почти догоревшую бумагу и делает последнюю глубокую затяжку. Кидает бычок под ноги и носком ботинка впечатывает его в асфальт. — Ты спрашивал, почему я не могла зайти тогда в кабинет на медосмотр, — ее тяжелое дыхание кажется Крису невыносимой тягостью, которую она никак не может сбросить со своих плеч. Он чувствует себя неловко и одновременно заинтересованно. Сбитая с толку и проявляющая хоть какие-то эмоции Эва кажется совершенно другим человеком. — Если тебе не хочется это р… — Крис старается проговаривать это уверенно, но чувствует, что его голос пропитывается дрожью. — Хочется, — Эва его перебивает, потому что чертовски как хочется. Не произносит ни слова о своих проблемах никому. Только слушает, раскладывает внутри себя эту гниль. Набирает новую. Но не имеет возможности говорить. Потому что любые попытки сразу же пресекаются кулаками и лежащем на полу телом Тони. Зудящие крики подступают изнутри ежедневно, но ни один из них не вырывается наружу. Потому что бессмысленно. Пальцы поочерёдно постукивают по коленям и тянутся к манжетам толстовки. Медленно, с опаской, будто боясь повредить, Эва приподнимает рукава, обнажая напульсники. Приостанавливается, сглатывает, пытаясь отогнать омерзительную дрожь по всему телу. Знает, что его взгляд прикован к ее рукам. Ещё пару сантиметров — она оголит всю себя. Сильно надавливает зубами на нижнюю губу и тянет ткань ещё выше. Крис сглатывает, потому что теперь его тело мгновенно замерзает. Нет никакой возможности пошевелится — взгляд прикован к фиолетовой коже, на которой лишь кое-где есть просветы нормального человеческого цвета. — И это не я такая ебнутая, что падаю на каждом шагу. Эва хочет выдохнуть от облегчения, но как будто что-то мешает. Ни боль, ни тайна, ни история не подходят под это определение. Стыд и отвращение к самой себе сдавливают железными зажимами виски. Голова жутко раскалывается. Соль просачивается в слизистую глаз, но защитная пленка не даёт выбраться ей наружу. Эва терпит. — Меня переодически насилуют и пиздят. Пленка трескается и несколько капель образуются на нижних ресницах. — Давно? — единственное, и то с большим трудом соскальзывает с обсохшего языка Криса. — Семь-восемь месяцев, — листва колышется от периодических порывов ветра, и этот хрустящий звук заполняет собой тишину. — Считаешь, что в жизни всегда есть выбор, и я просто шлюха? — ещё несколько соленых капель добавляются к предыдущим, и под напором они начинают стекать по щекам. — Нет. — Наверное, лучше ничего не говори, — глубокий и прохладный вдох ударяет по легким. — Сука! — и без того изуродованные костяшки ударяются о шершавую поверхность парапета. Смех невольно вырывается где-то изнутри, зубы сжимаются, а слёзы неприятно разъедают раны на губах. — И напульсники эти ебаные, потому что я хочу сдохнуть, но все никак не получается. Все дерьмо, которое натворила, останавливает меня. Эва вспоминает о том, как впервые надела их. Хотелось, чтобы при виде тебя люди думали о занятиях спортом, а не о психиатрической больнице. Крис тянется пальцами к ее запястью и кладёт его в свою ладонь. Эва не сопротивляется: тело стало ватным. Касается резинки и снимает ткань с кожи. — Каждый из них, оказывался рядом, когда никого не было, — видит, как его глаза внимательно рассматривают порезы. — Именно поэтому медосмотр показался мне не лучшей идей, — пытается вернуть на место своё привычное выражение лица и пустить неуместный сарказм. Но получается откровенно плохо. Его пальцы сжимают ее мягкие подушечки, и они оба прикрывают глаза. Эва думает о том, что было так глупо рассказывать что-либо. А Крис — о том, что безумно хочет помочь, но даже не знает, что сказать. Он хочет спросить про семью, но сдерживается, ведь она так просила. Хочет спросить про каждый из этих чертовых порезов, про каждый синяк на ее теле, узнать причину каждой выкуренной сигареты, и хочет узнать ответ на самый волнующий его сейчас вопрос, после которого у Эвы немеют пальцы: — Это сделал Курт?