Love me Love me

Пластмассовый колпачок ручки совсем не вкусный, и Хань вроде как полностью это осознаёт, но сообразить, что нужно вытащить его изо рта — это глупо и некультурно — не может. Какое там, когда при одном только намёке на появление молодого хирурга на горизонте у него периферическое зрение отказывает, слух отключается, а слюноотделительные рефлексы проявляются куда ярче, чем у собаки Павлова. Хочется жевать, грызть, скулить тихонечко «дай-дай-дай-дай-да-а-а-ай», и не везёт, как правило, как раз мелкой канцелярии. Доктор Чжан неторопливо вышагивает по коридорам клиники уже три недели, и при виде него во рту омеги становится очень сухо, а потом очень мокро (про всё, что не рот, и говорить не стоит), губы сохнут тоже, и челюсти приходят в движение автоматически. Хань кусает и жуёт всё, что попадается под руку, и даже бёдра сжимает покрепче, чтобы не дрожали. Доктор Чжан альфа, альфа до мозга костей, и от одной его обезоруживающей, ничего не обещающей улыбки ежедневно в обеденный перерыв в главном коридоре выкладывается аккуратненькая такая дорожка из восхищённых воздыхателей противоположного пола. И Хань лежит среди них, не соображая толком ничего, успевая только ненавидяще пихать локтями всех, до кого удаётся дотянуться его тоненьким медбратовским ручонкам. Вот только доктор Чжан, кажется, немного не с этой планеты, потому что улыбается мило и отстранённо всем и каждому, не замечая ни томных вздохов, ни жаждущих взглядов, ни заливающего слюной его новенькие лакированные туфли Лу Ханя, у которого сердечки из глаз как вода из пожарного шланга, а в груди — громче пожарной сирены. Лу Ханю кажется, что ляг он к нему на письменный стол, раздвинь ноги и застони призывно, доктор Чжан лишь улыбнётся ободряюще и выдаст что-нибудь в духе: «Господин Лу, плановый осмотр медработников по этой части проводит доктор Ду, Вы ошиблись кабинетом! Но не смущайтесь, со всеми случается, я сейчас скажу ему, что Вы готовы, и он запишет Вас на ближайшее время». — С него станется. — Ой, не выдумывай. Чжан такой же альфа, как все прочие, только немного тормозной, зацикленный на работе. А ты вместо того, чтобы сочинять тут комедийные сюжеты, пошёл бы и пригласил его куда-нибудь. Миньшо обдувает только что подпиленный под самый корень ноготь, старательно вычищает пилочку салфеткой и прячет её обратно в ящик стола, на котором ни пылинки. У этого омеги полный порядок во всём кроме личной жизни, и этому пункту Хань завидует больше всего, потому что непорядок сразу с тремя бегающими за тобой альфами — это куда лучше, чем непорядок с единственным, не обращающим на тебя ни капли внимания. И это совсем не комедия — обижается Хань, не отлипая щекой от стопки каких-то документов на столе — это годная такая слезливая мелодрама. — Не дуйся, говорю, а пригласи его поужинать. — Ну, приглашу я его, а он мне что? «Простите, а мы знакомы? Ой, не Вы ли принесли мне те непотребного вида рентген-снимки вчера? Тц-тц-тц, разве можно так относиться к документам? Это же Ваша работа, Ваши прямые обязанности». — Кто ж виноват, что ты уронил их прямо перед выводком первоклашек, пришедших на медосмотр?! Хоть грязь вытереть додумался. Надо было к рентгенологу идти, он что-нибудь бы придумал, он же от тебя без ума, так взглядом провожает…бр-р-р, меня дрожь порой берёт. Давно бы уже сдался ему, был бы всегда удовлетворён и счастлив. Мигом бы про своего Чжана забыл. — Он не мой! Пока ещё… к сожалению. И кто знает, что у этого Пяо на уме? Он точно извращенец какой-нибудь. Миньшо закатывает глаза, поворачивается в кресле и с силой тычет друга в лоб резинкой на карандаше. — Хирурги тоже все извращенцы! Кто в здравом уме станет людей кромсать? — Нет, доктор Чжан… — Доктор Чжан, доктор Чжан, доктор Чжан… А-а-а-а-а! Хватит! Займись картами, наконец, глав мне мозг выест, если к вечеру все выписки не будут готовы. *** Хань страдает ещё три дня. Грызёт ногти, чипсы, сухарики, ручки и карандаш Миньшо, за что получает по голове довольно ощутимо, и на исходе недели решает, что зубы на данном жизненном этапе ему дороже нервов, а действовать активно пора уже давно, что он, не мужик что ли?! В пятницу вечером он собирает-таки волю в кулак, сбрызгивает запястья лёгким, специально вчера купленным парфюмом с феромонами (бред, конечно, но чем чёрт не шутит?), запихивает требующий стирки халат в кабинку и затаивается за углом у выхода, твёрдо намереваясь подкараулить доктора своей мечты. С какой целью, правда, он так и не придумал, но решает разобраться на месте. С импровизацией у него всегда было лучше, чем с планированием. Альфа себя долго ждать не заставляет, выходит лёгкой, пружинящей походкой, насвистывает под нос детскую песенку про бедных овечек. Хань ловит себя на мысли, что ему чувства этих самых бедных кучерявых млекопитающих, которых никто не пасёт, близки как никогда, и едва не упускает возможность, залипнув на упругих на вид ягодицах, обтянутых тканью тонких брюк. Альфа уже снимает машину с сигнализации, когда Хань наконец подбирает челюсть с асфальта и срывается следом. — Доктор Чжан! Доктор Чжан, постойте! — М? О, господин Лу, добрый вечер. У Ханя трепыхающееся от волнения сердце едва не останавливается от открытого приветливого взгляда тёмно-карих сонных глаз, обрамленных короткими пушистыми ресницами. А от сладкого «господин Лу» в сердце разливается что-то тёплое-тёплое, но немного колючее. Хань моргает глупо и улыбается во весь рот, теребя лямку рюкзака, хирург бросает взгляд на часы на красивом тонком запястье, встряхивает рукой и чуть хмурится. — Я забыл что-то подписать? — Нет-нет, я хотел просто… спросить. «Вы не спешите? Может, сходим куда-нибудь поужинаем? А возьмите меня к себе домой, я тихонько посижу, Вы даже не заметите!» — Доктор Чжан, можно я буду ассистировать на операции в понедельник? Альфа впадает в ступор, глаза его распахиваются и даже на мгновение начинают казаться не такими сонными. Хань мысленно даёт себе пощёчину. «Какая операция, насекомое, тебе только укольчики старичкам ставить, импровизатор хренов…» — Нет. Простите. — Но поче… — Нет, господин Лу, поверьте, эта операция не самая приятная для глаз омег… — Я ведь медбрат в первую очередь! А вдруг я захочу получить высшее? Мне очень нужен будет опыт! Чжан, уже повернувшийся к машине, медленно разворачивается обратно, поднимая немного озадаченный взгляд на омегу. — Господин Лу, а Вы вообще знаете, какая именно операция назначена на понедельник? — Эм… я вообще-то… я читал, я вспомню сейчас… — Вазэктомия. Вам известно, в чём её смысл? Хань прикусывает губу и мечтает, чтоб у него прямо сейчас случился сердечный приступ или на худой конец обморок, лишь бы не видеть этого насмешливо-отеческого взгляда, какими только старые хорошие преподы умеют смотреть. Старые, но хорошие преподы и доктор Чжан Исин. Память подводит, хотя Хань и не уверен вообще, что когда-то знал что-либо об этой операции. Альфа улыбается шире, окидывает взглядом пустеющую улицу, замершего испуганным пристыжённым зайцем Лу Ханя и вздыхает. — Вазэктомия — хирургическое иссечение семявыводящих протоков… — О, Боже, простите, я не знал… — … по которым сперма поступает из обоих яичек в пенис. Что являет собой… господин Лу? — С-стерилизацию. — Верно. У пары уже восемь детей, больше не планируют, а предохраняться не хотят, ощущения, говорят, не те. Господин Лу, Вы ведь работаете здесь не первый год, неужели и перед пациентами краснеете, стоит им штаны стянуть? А как же Вы собираетесь стать врачом? Ханю врачом становиться, на самом деле, совсем не хочется, ему бы об асфальт головой приложиться, уснуть на пару месяцев и очнуться совсем другим человеком без памяти и стыда, но доктор Чжан продолжает смотреть на него и улыбаться. В любой другой ситуации Хань бы выл от счастья, но вот сейчас как-то не получается. Альфа вздыхает легко и вдруг, выудив из кармана брюк аскорбинку в цветастой обёртке, протягивает её Ханю. Пальцы у доктора Чжана оказываются длинными, тёплыми и ухоженными, как и у всех врачей в клинике, только чуточку лучше, Хань касается их почти случайно и быстро одёргивает ладонь, смутившись. — Спасибо. — Пожалуйста. В любой другой раз, господин Лу, я буду рад видеть Вас в своей операционной. Но только если Вы изучите тему досконально. А теперь мне нужно ехать, меня ждут. Я бы подвёз Вас, но опаздываю, простите. Хань только и успевает, что мяукнуть что-то невразумительное, прежде чем прекрасное подтянутое тело, а с ним и загадочная, но несомненно столь же прекрасная душа, скрывается в салоне, и автомобиль, медленно вырулив на дорогу, исчезает за поворотом. *** — Древние алхимики! Ты серьёзно?! Попросился к нему на операцию? Нет, погоди, ты на самом деле не знал, что такое… — Да что ты привязался к мелочам? Он так спешил, что даже не попрощался со мной, свалил в туман как древнее парнокопытное, только его и видели! Но Миньшо, у него такая задн… — Тс-с! Пришёл! Входные двери распахиваются, впуская улыбающегося устало мужчину со стаканом кофе в одной руке и верным помощником-портфелем в другой. Хань вскидывается над стойкой регистрации как сурикат, глаза распахиваются намного шире дверей, чтобы ни одной детали не пропустить: брюки отутюжены по стрелкам идеально, галстук лежит на груди ровно посередине, привлекая внимание всех находящихся в помещении омег к накаченной груди, и подобно стрелке указывая в направлении, в котором следует изучить всё поподробнее. Лу Хань и изучает, изучает куда старательнее, чем когда-то учебники по анатомии. — Доброе утро, коллеги! Желаю всем удачного дня! Нестройный хор омежьих голосов оглушает вестибюль стоном: «Удачной операции, доктор Чжан!», — особо впечатлительные сползают по стенам. Лу Хань с упорством юного бобра догрызает предусмотрительно принесённую Миньшо свежую морковь, сам же Миньшо восхищённо следит за процессом. — Я чёртов гений! И канцелярские принадлежности в сохранности, и цвет лица здоровее! Эй, а ты чего покраснел как макачий зад? — Он не обращает на меня внимания! Хань фыркает, плюхнувшись обратно на стул, и скрещивает на груди руки. Миньшо привычно закатывает глаза, отъезжая на своём рабочем месте подальше от субъекта начинающейся истерики. — Ты выставил себя перед ним идиотом, а теперь ждёшь знаков внимания? А вообще, что, если он женат? Сам ведь сказал, он спешил домой. — Он не женат! Уже два года как в разводе. Миньшо присвистывает и даже очки снимает, уставляясь на Ханя с загоревшимся в раскосых глазах интересом. — Всё-то ты знаешь… Ну хорошо. Хань, сам подумай: он успешный, умный, разведённый и хорош собой — у него в любом случае кто-то есть. — Тогда он не засиживался бы на работе так часто до самой ночи, а спешил домой каждый день, чтобы… чтобы трахаться со своим омегой до самого утра. Будь я его омегой, мы бы занимались только этим. — Ага, помечтай, только вестибюль мне смазкой не затопи. А может, у него маленький член? Хань вспыхивает и подпрыгивает на стуле, привлекая внимание какого-то дедули, ожидающего с приёма внука. Омега наклоняется ближе к Миньшо и шипит разозлённым гусём. — У него там всё очень даже достойно! Миньшо прищуривается медленно, словно удав, и смотрит так, будто Хань только что признался в изнасиловании плюшевого зайца. — Уа-а-а… всё рассмотрел, молодец. Ох, уж эти современные омеги… ни стыда, ни совести. Слушай, если задуматься… остаётся только один вариант. Хань, перед ним стелется половина персонала больницы, я про пациентов вообще молчу, а он ходит и воробушкам улыбается. Значит, он импотент. — Вот это уж слишком! Ты не можешь знать этого, и обсуждать тут нечего! — Так пойди и узнай! — Вот и пойду! — Вот и иди! — Вот и… пошёл. И Хань правда вскакивает с места и даже успевает завернуть за угол, и лишь там позволяет себе сникнуть и привалиться к холодной стене. «И что я ему скажу? Доброе утро, Вы, случайно, не импотент? Пойду обратно, и пусть Миньшо хоть весь день издевается…» Омега решительно разворачивается на каблуках и тут же со всей дури впечатывается в чью-то широкую, очень твёрдую и упругую грудь, мгновенно отскакивая от неё как баскетбольный мяч от щита. Встреча с только что вымытым кафельным полом обещает быть весьма неприятной, но альфа как-то умудряется ухватить Ханя за руку и уронить прямо на себя, заставив расстелиться на той же груди. Тёплой и надёжной, в которой гулко бьётся сердце, и низкий, бархатный баритон отдаётся убаюкивающим эхом. — Мечты сбываются. Спасибо архитекторам за то, что придумали прямые углы в зданиях. Огромная ладонь бесцеремонно укладывается Ханю на поясницу, и тот осознаёт вдруг в полной мере масштаб произошедшей трагедии, в один миг вскакивает с приставучего рентгенолога резвее младой лани. — Цаньле, ты что себе позволяешь снова?! Ты… ты!.. Хань пыхтит, одёргивая халат со всех сторон, чувствуя себя впервые облапанным девственником, а Цаньле потягивается, как котяра, продолжая лежать на полу, и улыбается совершенно бесстыже во весь огромный рот. — Братец Лу, я спас тебя как минимум от сильного ушиба, как максимум — от перелома обеих подвздошных, а ты вместо того, чтобы пожалеть, усадить на диванчик и поцеловать, где больно, возмущаешься, как сварливый муженёк. Ай-ай-ай… ну, да ладно, я тебя прощаю в который раз. Это было слишком хорошо. — Спас он меня… да если бы я что-то сломал, меня бы сразу на срочную операцию увезли к доктору Чж… да ты всё испортил как всегда!!! Хань кривится в плаксивой гримасе, скрещивая руки на груди, а альфа садится, потирает ушибленный затылок и прихватывает с пола выпавшую из рук папку со снимками, за которую Хань цепляется взволнованным взглядом. — А это что у тебя такое? — Это как раз для хирурга. Просил срочно занести, с прошлыми что-то случилось. Хань догадывается, в общем-то, что с прошлыми снимками случилось, но вида не подаёт и протягивает альфе ладонь, требовательно подёргивая пальцами. — Давай, я как раз к нему иду, занесу. Цаньле щурится хитро, в один шаг оказывается непозволительно близко, и Хань не успевает осознать, как оказывается прижатым к стене без единой возможности ускользнуть. — А что мне за это будет? — Я твои зенки бесстыжие не выколю, устроит? Цаньле растягивает губы в улыбке и, чуть их поджав, вертит головой, отчего гладкие пряди его волос спадают на лицо, делая его ещё более красивым. Ложиться под этого альфу Ханю не хочется, ввиду наличия другого вожделенного самца, но вот привлекательность Цаньле он не признать не может, как не может и отогнать мыслей, что при любом другом раскладе поломался бы на пару недель меньше. Или даже на пару месяцев. — Поцелуй. — Что?! — Какой ты дёрганый. Знаешь ведь, как легко и эффективно успокоить нервную систему омеги. Ты только попроси, я всегда рад оказать тебе посильную помощь в любое время суток. И в любой день цикла. — Укуси меня за зад! — О, боги, да я с удовольствием! Что же ты раньше не предлагал? — Заткнись и исчезни, извращуга! Хань в одно мгновение складывает альфу пополам коротким, но довольно сильным ударом под дых, и тот совсем не сопротивляется, когда омега вырывает папку из его пальцев. Цаньле пыхтит, присаживаясь на диван, и глядит исподлобья немного обиженно, но всё равно влюблённо. — Бьёт, значит любит, так? Поторопись, Чжан просил срочно. — Это для сегодняшней операции? — Ага. Иди-иди, он уже ждёт наверняка. Ханю впервые за всё время действительно искренне хочется поцеловать надоедливого, но временами весьма полезного ухажёра, — в щёчку, конечно, — но он позволяет себе лишь короткую благодарную ухмылку и быстрым шагом устремляется вверх по лестнице на второй этаж. Доктор Чжан ещё сидит в кабинете, пролистывая бумаги, Хань проскальзывает к столу тихой мышкой и взгляда оторвать не может от сосредоточенного лица. — Вы что-то хотели, господин Лу? — Я… я Вам снимки к операции принёс! Вот, держите, боялся не успеть. Чжан улыбается как всегда приветливо, а у смущённого и всё равно безумно счастливого Ханя скулы сводит в непонятной гримасе, он надеется, что не слишком отпугивающей, а то с ним бывают приступы «бабушкиных» улыбок, за которые Миньшо регулярно его колотит. Хирург кивает благодарно и уставляется в снимки, обмирает растерянно на несколько секунд, а потом, сняв маленькие очки в тонкой оправе, поднимает на Ханя полный искреннего удивления взгляд. У омеги коленки подкашиваются, и в животе всё застывает от дурного предчувствия. — Простите, господин Лу, за нескромный вопрос, но Вы знаете, где у альфы находится пенис? Повисает неловкая пауза, за которую Хань успевает проклясть собственную жизнь, эти очень красивые, искренне недоумевающие глаза и мерзкого Пяо, чтоб он провалился куда-нибудь пониже первого этажа. — Ч-что? — Пенис. Половой орган, на котором будет проводиться сегодняшняя операция. — Да знаю я, конечно, Вы что… Альфа улыбается снисходительно, протягивая Ханю снимок, на котором грудная клетка с двумя треснутыми рёбрами, и тот едва не пробивает ладонью лоб. — Это не то, что Вам было нужно, да? Простите… — Нет, господин Лу, это именно то, что мне очень пригодится, но не для операции, которая начнётся через пятнадцать минут, так что я пойду готовиться, а Вы на досуге полистайте пожалуйста атлас человеческого тела, я уверен, в медбратовской комнате отдыха он найдётся. *** Миньшо встречает едва волочащего по полу ноги Ханя ехидной улыбкой, но увидев состояние друга, оттаскивает в буфет, усаживает за столик и запихивает в рот сразу половину сладкой булки. — Что произошло? Хань мычит только мученически и лениво двигает челюстями, Миньшо понимает, что всё совсем худо и придвигается ближе, чтобы погладить по голове. — Ну что, ты снова опозорился? Всё у тебя не как у людей. Хочешь, я с ним поговорю? Хань вертит головой так отчаянно и возмущённо, что та начинает кружиться, и глаза скашиваются к переносице, Миньшо фыркает тихонько и сгребает друга в объятия. — Ладно-ладно, перестань. Может, и правда стоит забыть о нём, найдём тебе другого альфу… Хань давится булкой, ёрзает, вырываясь из цепких объятий, и впивается в друга таким взглядом, что Миньшо даже теряется немного, тут же отодвигаясь от пострадавшего вместе со стулом. — Ещё чего! Не хочу я другого, никто мне не нужен больше. Думает, я сдамся вот так просто? Ага, щас! Миньшо, вот увидишь, он будет моим совсем скоро! Хань воинственно скрещивает руки на груди и вскидывает подбородок, Миньшо мученически воздевает руки к небесам, которые где-то над тремя потолками и крышей, и надеется только, что его психика в борьбе двух невозможных идиотов не пострадает. *** — Доктор Чжан, а можно я с Вами… — Нет, господин Лу. — Но почему… — У меня много дел, простите. *** — Доктор, Чжан, постойте, я хотел… — Не сегодня. — Но поче… — Потом, господин, Лу, в другой раз. *** — Доктор Чжан, а что, если… — Ни в коем случае. — Но почему?! — Я убегаю, всего доброго! *** Доктор Чжан оказывается на удивление стремительным и юрким, и ещё последним тупицей, потому что только последний тупица мог не понять, что один тощий неугомонный медбрат, который таскается за ним по пятам, явно рассчитывает на что-то большее, чем приветливый взгляд и усталая улыбка. Хирург, однако, улыбается совершенно неумно, кивает едва заметно, желает удачи всему миру и несётся дальше, чтобы запереться в кабинете, а потом курсировать между палатами весь день, обращая на преследующего медбрата внимания чуть меньше, чем вообще возможно. Лу Хань страдает, пьёт валерьянку с коньяком в чае и каждое утро находит новый предлог для встречи. — Доктор Чжан, доброе утро! — Доброе утро, господин Лу. Что на этот раз? — Ничего, я просто кофе принёс. Вы ведь американо пьёте, верно? — Верно, господин Лу, но я уже выпил один утром, поэтому не смогу принять… Договорить Чжану не даёт вылетевший из-за угла конец швабры, угодивший ему прямо в живот, и Хань, не успев затормозить, впечатывается в альфу на полной скорости. На пару секунд Хань теряется в пространстве, зажмуривается, и вновь открыв глаза, впадает в ужас. Уборщик медленно покрывается красными пятнами, кланяется часто и усердно, извиняясь перед Чжаном, а тот в своём новеньком, отутюженном костюме и залитой кофе рубашке лишь поднимает растерянный взгляд на Ханя, и тот от стыда не знает, куда деть руки. — Доктор Чжан, простите, я не хотел… Альфа лишь вздыхает тяжело и стремительным шагом направляется в сторону своего кабинета. Хань застывает на месте ещё на несколько секунд и после в панике срывается следом. — Простите меня, давайте я постираю Вашу рубашку прямо сейчас, она до вечера высохнет, доктор Чжан! Хань вбегает в кабинет на всех парах и застывает, как вкопанный, потому что многострадальная рубашка с безобразными жёлтыми разводами падает на кушетку поверх уже снятого пиджака, а Чжан выныривает из-за дверцы шкафа, и дышать как-то в один миг становится решительно невозможно. Ханю изменяют рефлексы, потому что сейчас хочется не грызть и жевать, а старательно вылизать каждый кубик точёного пресса, обвести кончиком языка каждый аккуратный розовый сосочек, и напоследок совсем слегка прикусить кожу под пупком, где начинается тонкая дорожка волос, ведущая к… — Господин Лу? — Я не смотрю!!! Хань мигом захлопывает рот и резко разворачивается, закрывая для верности пылающее лицо обеими ладонями. — Я п-просто хотел забрать рубашку, я ведь виноват. Я не смотрю, я вообще ничего не видел! — В чём это Вы виноваты? — Как? Я ведь принёс Вам кофе! Ещё и врезался в Вас, и облил… — Но толкнули меня не Вы, а всё, что произошло дальше, было следствием. Вы не виноваты, и ничего мне не должны, поэтому пожалуйста не переживайте и вернитесь к своим обязанностям. Ваш рабочий день ведь уже начался, Вас не потеряют? Хань выглядывает из-за плеча всё ещё несмело, бросает взгляд на часы на стене и с сожалением понимает, что ему и правда пора. Ещё жальче, что Чжан уже успел переодеться в чистую майку и халат, и Хань вновь чувствует, как краснеют его щёки при одном воспоминании о прекрасном теле, которое под ними скрывается. — Да, я пойду. Простите ещё раз. Хань кивает неловко и в этот момент его внимание привлекает яркая рамка с фотографией на столе. Рамки раньше точно не было, Хань помнит рабочий стол Чжана лучше своего, и от этого в груди тут же рождается жгучее желание увидеть фото. Альфа поднимает на парня озадаченный взгляд и, улыбнувшись, усаживается в кресло. — Господин Лу, Вы ещё здесь? — Нет, меня уже нет. Удачного дня! Хань размышляет о фотографии всю дорогу до стойки регистратуры, чутьё подсказывает, что на фото должна быть семья, но Чжан в разводе, а на фото точно было три силуэта, это омега прекрасно разглядел. — Я должен её увидеть, — шепчет Хань себе под нос и приступает к разбору ежедневной документации. Щёки его периодически заливаются краской, а взгляд становится таким смущённо-мечтательным, что Миньшо даже спрашивать не решается, в чём дело, только скрещивает под столом пальчики за друга. *** Попасть в кабинет Чжана в его отсутствие оказывается задачкой покруче, чем поймать его самого. Серьёзных операций на неделе больше нет, с порезами и заживающими переломами альфа разбирается в кабинете, либо запирает за собой дверь на ключ, и Ханю остаётся только целовать её каждый раз, безуспешно дёргая за ручку. — Если ты думаешь, что тебя за ним не видно, ты глубоко ошибаешься. Хань вскакивает с насиженного места за фикусом напротив перевязочного кабинета, как ошпаренный, и впивается испуганным взглядом в улыбающегося во весь рот Пяо, у которого волосы зачёсаны назад, а на лице выражение знающего всё на свете блаженного деда из морга. Хань фыркает, поправляет полы халата и демонстративно отворачивается от альфы, пряча руки в карманы. Тот не теряется, в два шага обходит Ханя и приваливается плечом к стене, вставая к омеге практически вплотную. Хань вскидывает голову и сердито фыркает снова. — Да что тебе нужно?! — Ты. — Не обломится. Отваливай. — Братец Лу, ну ты что, всё ещё дуешься? Я же не знал, что там за снимки! Чжан позвонил, сказал, срочно, вот я и подумал… Но я готов признать и искупить свою вину прямо сейчас! К тебе или ко мне? — Пяо, какая из трёх букв в слове «нет» тебе непонятна?! НЕТ! — Ох, какой же ты сложный! Альфа вздыхает тяжело, ложится всей спиной на стену и вытягивает ноги, сладко зевая куда-то в потолок, Хань морщится и думает о том, что вот с такой каланчой рядом ему за несчастным фикусом не спрятаться даже от слепого. Цаньле вздыхает снова, тяжело-тяжело, с протяжным стоном, вглядывается в чужое напряжённое лицо и наклоняется чуть ближе, едва не касаясь плеча омеги подбородком, желая его туда уложить, но вполне чётко понимая, что делать этого не стоит. У Лу самый маленький, но и самый тяжёлый кулачок среди всех медбратьев. — Хочешь, скажу кое-что? — Нет уж. — Точно? — Заткнись. Альфа вздыхает наигранно огорчённо, делает два приставных шага в сторону и, спрятавшись для верности за фикусом, выпаливает на одном выдохе. — Уехал ненаглядный твой Чжан, ты проворонил его. — Как уехал?! Куда уехал? Я на две минуты отходил всего! Хань, встрепенувшись, подскакивает к двери и дёргает за ручку, но та вполне предсказуемо не поддаётся, и омега обессилено приваливается к ней спиной. — Чёртов Чжан! Чёртова дверь! Чёртова жизнь… Цаньле покачивается с пятки на носок, позвякивает ключами в кармане, словно о чём-то раздумывая, и улыбается, наконец, поднимая взгляд на омегу. — Хочешь, скажу, куда он поехал? Он делает пару шагов навстречу, Хань хмыкает, складывает руки на груди и закатывает глаза. — Тебе-то откуда знать? — Вообще-то, братец Лу, если ты не в курсе, мы с Чжаном близкие друзья. И относительно его планов на сегодняшний вечер я осведомлён как никто. Во-вторых, братец Лу, на это мероприятие приглашён и я, и, собственно, именно туда сейчас я и поеду. В-третьих, братец Лу, если ты будешь мил со мной, если ты будешь о-о-очень хорошо себя вести, я вполне могу взять с собой тебя. Хань теряется и хмурится недоверчиво, Цаньле тот ещё хитрожопый жук, и не факт, что доставит куда надо, но смотрит он сейчас так просто и открыто, что не верить не получается. Хань выпрямляется, опуская руки, дважды моргает, и в глазах загорается крошечная совсем, но очень яркая искорка надежды. — Правда возьмёшь меня с собой? А куда? — Есть один ночной клуб недалеко отсюда, там довольно тихо. Мы там собираемся компанией пару раз в месяц посидеть, поболтать. Будет много знакомых. Так что, согласен? Пяо протягивает Ханю широкую ладонь, и тот, немного поколебавшись, кладёт в неё свою. Цаньле хмыкает лукаво и резко дёргает омегу на себя, заставив прижаться к собственной груди. — Только у меня будет одно условие. — Какое ещё условие? — Ну, должен же и у меня быть какой-то интерес в этом деле! Господин Лу, я хотел бы озвучить своё искреннее желание провести этот вечер подле Вас. Цаньле выпускает омегу из рук, делает широкий шаг назад и склоняется в изящном, что вообще довольно странно для него, поклоне, предлагая Ханю свою руку вновь, и тот лишь глупо хлопает глазами, пытаясь осознать услышанное. — То есть? — То есть пялься на Чжана сколько влезет, но от меня ни на шаг. Ты мой «плюс один» на этот вечер, и ведёшь себя соответственно. Идёт? Хань хмурится, облизывает взволнованно губы, а Цаньле выдыхает вдруг решительно и присаживается перед омегой на корточки, заглядывая ему в лицо снизу вверх. — Хань, ну дай мне всего один шанс, самый последний. Мы ведь вне стен клиники и не общались никогда. Всего один вечер. Обещаю слишком активно не приставать и доставить домой в целости и сохранности! Альфа улыбается и протягивает теперь мизинец, и Ханю ничего не остаётся, кроме как зацепиться за него своим и пробубнить ответ себе под нос. — Идёт…