Love me Love me

*** — Доктор Чжан, доброе утро! Я хотел поговорить… — Простите, нет времени. — Но… Опять?! *** — Доктор Чжан! Я ведь не отстану, Вы же знаете! — Господин Лу, у меня операция через десять минут, позже, хорошо? — А вот кстати! Вы обещали меня взять ассистентом, помните?! — Не сейчас, я Вас умоляю! — Док… Пф-ф-ф! *** — Доктор Чжан! — Я не… — Не что?! — Ой, мне звонят. Алло! Да, конечно. Да, я слушаю… — Телефон у него. Ну-ну. *** Хань фыркает сердито, словно щенок, у которого никак не получается сорвать с ноги хозяина вожделенный тапок, плюхается в кресло и даже руки на груди скрещивает как-то по-особенному дёргано и свирепо. Миньшо улыбается совершенно бесстыдно, разглядывая его поверх очков-половинок. — Ну? — Антилопа гну! Бегает от меня как от прокажённого. Думает, я сам отлипну от него. Ещё чего! Я только во вкус вошёл. — Вот такой Лу Хань мне нравится куда больше! А вот ему, кажется, нет. Хань, ты его соблазнить собираешься или запугать до полусмерти и нахрапом взять в бессознательном состоянии? — А что? Тоже вариант! — раздаётся откуда-то сверху, и омеги подскакивают на стульях, бросая растерянные взгляды то друг на друга, то на улыбающегося во весь рот посетителя с ярко подведёнными хитрыми глазами и длинными изящными пальцами, которыми тот постукивает по стойке регистрации. — Я своего мужа так и заполучил, между прочим. Редкостный долбокрыл был в молодости… эти «цветочки-конфетки» наши растянулись на два года, и если бы я на него сам не залез одним прекрасным вечером, у нас бы секса до свадьбы вообще не случилось. Хань шумно выдыхает и придвигается к темноволосому посетителю ближе, глядя на него как на тотемное животное перед жертвоприношением: благоговейно и испуганно. У мужчины привлекательная улыбка, и Хань отмечает почти острые вершинки верхней губы, которые так и притягивают взгляд. Миньшо презрительно закатывает глаза и откидывается в кресле, готовясь приклеивать ладонь к лицу и наблюдать за очередным актом фанатизма друга. — В-вот так и залезли? То есть в постели? А вы встречались уже? Или можно на малознако… У меня просто ситуация такая… — Кхм, знаете, дорогуша, раз у Вас ситуация, приходите ко мне на приём, там всё и расскажете подробненько! Я сейчас немного спешу. Вот визитка, звоните в приёмную в любое удобное время, договоримся о встрече. Доктор Чжан в каком кабинете обитает? Он меня ждёт. Хань обмирает и глупо открывает рот, мигом растеряв весь запал, растерянно моргает пару раз, а потом весь зеленеет от возмущения. Миньшо, бросив на него осторожный взгляд, быстро поднимается и отталкивает омегу от стойки. — Секундочку, я уточню, нет ли у него сейчас пациентов, и провожу Вас. — Нет у него никого, я звонил пять минут назад, он совершенно свободен. Посетитель улыбается немного надменно, подпирает ладонью подбородок и так ядовито кривит тонкие губы, которые больше не кажутся Ханю милыми, что его просто в дрожь бросает. Хань вытирает взмокшие ладони о брюки и выпаливает не то испуганно, не то сердито. — А Вы по какому вопросу к доктору Чжану?! Омега оторопев, выпрямляется и вглядывается Ханю в глаза внимательнее. Ногти его, покрытые чёрным лаком, отбивают три коротких очереди по стойке, Ханя дрожь пробирает от этих звуков, но он лишь стискивает зубы и сверлит глазами омегу в ответ, не желая уступать ни взгляда, ни альфу, а тот снова расплывается в лучезарной хищной улыбке. — По личному. Неотложному и чрезвычайно важному. Так Вы скажете, или мне по запаху его разыскивать? Хань от последней фразы вскипает окончательно и уже открывает рот, чтобы окатить незнакомца потоком такой отборной брани, какой эти стены ещё не слыхивали, но проницательный Миньшо с силой дёргает его за полы халата, заставив рухнуть обратно на стул. — Прямо по коридору и направо, кабинет двадцать пять. Я провожу, хотите? — Нет, благодарю. Обойдёмся. Омега фыркает, окидывает Ханя подозрительным-презрительным взглядом ещё разок и скрывается в коридоре, оставив после себя лишь лёгкий шлейф сладкого парфюма в воздухе и прямоугольник чёрной бархатной бумаги на стойке. Хань сметает с неё визитку и яростно сминает в ладошке. — Мин, ты слышал? Нет, ты слышал?! По запаху он его найдёт! Мин, ему вот такие нравятся, да? Чтобы глаза как у шлюхи, и пальцы с маникюром как у шлюхи, и духи как у шлюхи, и задница… Мин, у него задница шикарная, нет, ты видел?! Ну, почему я такой тощий уродился? — Он весь шикарен. — А у меня шансов ноль по вдоль… Визитка падает на пол из дрожащих пальцев, и жалким комочком откатывается к ногам Миньшо. Тот поднимает и аккуратно разворачивает бумажку, пока Хань хнычет и усердно пытается вдавить лоб в столешницу. — Бьен Байсянь. Психолог-сек… Кхм… Хань вскидывает голову и уставляется непонимающе на старательно сдерживающего смех Миньшо, отбирает визитку обратно и читает ещё раз сам. — Бьен Байсянь. Психолог-сексолог. Адрес, телефон… Мин, так он просто его врач? В смысле, так он просто его лечит? В смысле, от чего это он его лечит?! — Я же говорил, Хань, не зря он воробушкам улыбается, ой, не зря-я-я… — Заткнись! Боже, да это же замечательно! Это прекрасно! Я же подумал, что он его любовник, а оказалось… Мин, я пойду к нему и всё выясню! — К Чжану? Всё же спросишь напрямую? — Нет, конечно, я что, идиот?! Я пойду на приём к Бьену и всё выясню про Чжана. — О, Божечки, Хань! А врачебная тайна? — Он расколется. Или проколется. Я обязательно что-нибудь придумаю. *** В кабинете свежо и уютно, несмотря на тёмную мебель и строгий дизайн интерьера, Хань трёт покрасневшие пальцы и старательно отводит глаза от довольно двусмысленных картин, которыми увешаны стены по бокам от него. Доктор Бьен задерживается на десять минут, и с каждой последующей внутри Ханя что-то напрягается больше и больше. «Так, ещё минута, и я ухожу! Вот точно. Чёрт, да зачем я вообще сюда припёрся?!» Хань вскакивает на ноги, хватает свой рюкзак и в два шага оказывается у двери, но та резко распахивается, и на него удивлённо уставляется пара ярко подведённых приветливых глаз. Взгляд их, однако, по мере узнавания нового пациента, меняется на хмуро-непонимающий, и в итоге становится приторно-слащавым, а красивые сильные пальцы намертво вцепляются в ханево плечо. Хань вздрагивает, с ужасом понимая, что добровольно покинуть кабинет ему уже не удастся. — Господин Лу? — Д-да, я, знаете, передумал, я п-пойду… Бьен изящным движением разворачивает Ханя на сто восемьдесят градусов и звучно захлопывает за спиной дверь, для верности запирая изнутри на ключ. У Ханя по спине пробегается стайка мурашек, оседает где-то под копчиком, который начинает неприятно зудеть. — Нет-нет, господин Лу, я Вас никуда не отпущу! Вы перебороли свою ко мне неприязнь, записались на приём, преодолели такое расстояние до нашей клиники, и теперь хотите вот так позорно сбежать? Все Ваши усилия пропадут даром, Вам разве их не жаль? Вам разве себя не жаль? Бьен с довольной рожей плюхается в своё кресло, закидывает ноги на стол и уставляется на Ханя почти влюблённо, у того живот скручивает, и очень хочется забраться под стол, лишь бы не видеть этого откровенного издевательства. — Вовсе у меня не было никакой неприязни, я просто… — Да ладно Вам! Я психолог, помните? К тому же, это всё в прошлом, теперь мы с Вами будем лучшими друзьями, и Вы мне расскажете обо всём, что Вас беспокоит, и мы вместе постараемся найти способы это преодолеть. Но для начала давайте перейдём на «ты», ты не против? Лучшие друзья, всё же, друг другу не выкают. Я Байсянь. Очень приятно! Доктор перевешивается через стол, протягивает Ханю ладонь, и тот неловко её пожимает, краснея с ног до головы. — Хань. Мне тоже очень… — Хань… Хань? Хм-м-м… Интересненько… Ну да ладно. Давай начнём с того, что тебя ко мне привело. Насколько я понял, проблема в альфе? Хань сглатывает застрявший в горле вымученный стон, бросает беспомощный взгляд на дверь и, повозившись в мягком кресле, решает наконец, что раз уж он уже влип, остаётся лишь насладиться этим по полной программе. «Тебе ещё нужно выяснить, где он хранит карты пациентов. Надеюсь, у него с почерком всё нормально, а то те же чжановские каракули сам чёрт не разберёт без ста граммов…» — В альфе проблема, говорю?! Байсянь повышает голос и звучит уже просто угрожающе, Хань вздрагивает и решает больше не тянуть кота за самое интересное. — Да-да, в альфе. Я его люблю, а он не обращает на меня внимания. — Угу, а он в курсе? Ты как-то показываешь ему свои чувства? — Показываю?! Да я только что прямо в уши ему не ору, как я от него без ума! Уже все в клинике всё поняли и смеются надо мной, а он… один тупоголовый… Хань фыркает расстроенно, и Байсянь со счастливой улыбкой откидывается на спинку кресла, пристально его разглядывая. — А конкретнее? — Кофе ему ношу почти каждый день. Спрашиваю, как у него дела, когда заношу ему карты или ещё что-нибудь, протираю пыль во всём кабинете, хотя это в мои обязанности вообще не входит! Бегаю за ним как собачонка, а ему хоть бы что… — И ты хочешь, чтобы он вот из этого сделал вывод, что ты его хочешь? — Да вовсе я не хочу… — Хань, брось! Мы же лучшие друзья, и стесняться здесь совершенно нечего. Мы все люди взрослые, и нами движут инстинкты. У кого-то они проявляются ярче, кому-то нужно помочь раскрепоститься и признаться даже самому себе. Скажи, как ты себе представляешь вашу с ним близость? Воздух встаёт в глотке плотным комом, и Хань едва не давится им, смотрит на психолога во все глаза и очень надеется, что понял неправильно, но лукавая улыбочка, не сходящая с тонких губ, убеждает в обратном. — Б-близость? — Секс. Как ты его хочешь? Где ты его хочешь? Как тебе вообще нравится? Или ты с ним хотел бы чего-то особенного? Может, на его рабочем столе? И поэтому ты так усердно натираешь его, у тебя, может, кинк на нём, но скрытый, и ты сам не понимаешь даже… — Нет у меня ничего такого! Я вообще не думал… не представлял даже… ох, кошмар какой… Хань порывается встать, но тонкая ладошка Байсяня с громким хлопком встречается со столешницей, и Хань, вздрогнув, падает обратно в кресло и нервно облизывает губы. — Ладно, представлял пару раз… но давайте не будем… Психолог грациозно огибает стол и присаживается на его край, ободряюще улыбаясь и скрестив руки на груди. — Ладно, давай не о сексе, возможно, я с этим поторопился, профессиональное, извини. Хм-м-м… Давай так. Для начала ты должен понаблюдать за тем, как он общается с другими омегами и проанализировать его поведение. Знаки внимания, что ты ему оказываешь, возможно, в его понимании — просто дружеские жесты. Особенно если он избалован вниманием омег. — Вот уж точно! Чего-чего, а омежьего внимания ему хватает. Хань надувает губы обиженно и тоже скрещивает на груди руки, вспоминая ежедневную реакцию омег на появление Чжана в клинике, щёки вновь загораются злым румянцем, и прямо сейчас хочется своими руками придушить парочку особенно активных чжановоздыхателей, а Байсянь улыбается, разглядывая пациента уже совсем открыто. — Покажи ему, чего ты хочешь. — Что? Как? — Судя по всему, чужое повышенное внимание для него — это норма, он к этому привык и просто не понимает, что ты хочешь от него большего. Мы с разных планет, помнишь? Покажи ему, чего ты хочешь. Альфы любят открытые и честные отношения, попробуй ему открыться. — Как открыться-то? — Ну, попробуй поговорить с ним после работы, пригласи его в кафе. Или в бар, выпьете немного, ты расслабишься и скажешь, что к нему чувствуешь. От намёков можно убегать хоть всю жизнь, но если ты признаешься, ты не оставишь ему путей отступления и заставишь о себе думать. Желательно немного сексуализировать этот момент, чтобы он думал именно так, как тебе нужно: расстегни пару пуговиц, поиграй цепочкой на шее или серёжкой. Такие мелочи альфы не упускают. Байсянь поигрывает бровями, а Хань чувствует, как стремительно немеют вслед за лицом его шея и грудь, и потеют ладони. Он торопливо вытирает их о брюки и неловко поднимается. — С-спасибо. Я наверное пойду, мне нужно это обдумать. — Да, конечно, теперь можешь идти, пищу для размышлений я тебе дал. Психолог легко, по-дружески хлопает Ханя по плечу и, выпроводив его за дверь, закатывается звонким искренним смехом. Ключ отправляется в карман пиджака, Байсянь падает в кресло, в котором только что сидел пациент и закидывает ноги на стол, насмешливо улыбаясь люстре на потолке. — Ой, Исин, повезло же тебе. Прямо зависть берёт. Хотел бы я на это признание сам посмотреть… *** Пищи для размышлений Ханю хватает на добрую неделю, которую он стоически терпит, держась от хирурга подальше, чтобы не отвлекаться от мыслей о нём же. Он уничтожает кило моркови и восемь пачек фруктовых желеек, наблюдая из-за стойки как из окопа за тем, как доктор Чжан смотрит на Шисюня, встречая того в коридоре, на Тао и доктора Циньджу, переговариваясь с ними за обедом, и как общается с пациентами, бегающими за ним. Ничего особенного он не находит, кроме своего обостряющегося с каждым днём собственнического чувства и обнаружившегося у Чжана чутья на ханевы взгляды. Эти самые взгляды, ранее односторонние, превращаются теперь в ежечасные неловкие переглядки, и Хань не знает, какого чёрта альфа так часто теперь шляется по коридорам и главному холлу, не знает, как реагировать на эти жалобные взгляды: краснеет, бледнеет, зеленеет и розовеет на радость наблюдающему за этой картиной Миньшо, который хихикает злобно и тычет Ханю в щёчки пальцами. — Кажется, кто-то клюнул на твой крючочек! Ну, или ты так его достал, что он теперь всерьёз тебя боится. — Миньшо! Умеешь поддержать, спасибо! — Ну что? Он так резво вскочил, когда Цаньле сказал, что тебя одного в баре оставил, мы все в шоке были. Будто только и ждал возможности тебя спасти. Это что-то да значит… Советы Байсяня вспоминаются как всегда не вовремя, в самый разгар обеда, и Хань краснеет ещё гуще, зеленеет ещё ярче, представляя как никогда живо, то как Чжан с невозмутимым видом проскальзывает ему под халат своей сильной мужской рукой, то как он прижимает его к стене, ведя взглядом по трепещущему телу, то, совсем уже осмелев, мечтая о том, чтобы альфа уложил его прямо на столе в столовой, и пускай у всех на виду, плевать уже, в общем-то. И не думать о сексе с Исином теперь решительно невозможно, будто этот мерзкий Бьен неаккуратно, но намеренно провернул у Ханя внутри защитный краник, удерживающий все его постыдные фантазии, и сорвал с резьбы нахрен, потому что они хлещут и хлещут, и Ханю остаётся только кусать губы и сжимать жаждущие чужих касаний бёдра. Во рту его, из которого вырывается очередной судорожный выдох, пропадает очередная порция морковки, Миньшо посылает очередной совратительный взгляд Чену, тишину оглушает очередной шлепок ладони Чжонрена по заднице Шисюня, к Исину подлетает очередной медбрат с очередной просьбой-вопросом-советом, и Хань, разозлившись вдруг нечеловечески, резко встаёт и, гордо вскинув подбородок, демонстративно шагает мимо стола хирурга, уже не замечая провожающего его спину тоскливого взгляда. Миньшо хихикает и в предвкушении потирает ручки. *** Аппетит пропадает совсем, и после скудного обеда у Ханя уже спустя час начинает громко урчать желудок, что на фоне общего нервного состояния омегу просто выбешивает. Он от души пинает мусорное ведро под столом, смахивает с него стопку медицинских карт и здорово прикладывается лбом о холодную поверхность. Миньшо наблюдает за чужой тихой истерикой поверх очков, и только кивает коротко подошедшему растрёпанному Шисюню. — Чжана видел только что… — Ни слова мне больше о нём! Что, болтал с очередным смазливым омежкой? Охмурял пациента? Светил своей прекрасной фигурой в коридорах?! Хань фыркает, укладывает голову на руки и твёрдо вознамеривается провести остаток дня в этой неудобной позе. — Эм, вообще он очень спешил в свой кабинет, и настойчиво просил меня передать тебе, чтобы ты к нему сейчас зашёл. А меня Чжонрен только что в перерыве так… ух… до сих пор не отдышусь… Миньшо подаётся вперёд, готовясь слушать все грязные подробности, сердце Ханя замирает и тут же разгоняется, он, встрепенувшись словно воробей, подскакивает на стуле и уставляется неверяще на Шисюня, который с ничего не выражающим лицом переключается на дерущихся у выхода карапузов. — Ч-что он просил передать? Я, кажется, не расслышал… — Вот поубивают же друг друга! Куда родители смотрят? — Шисюнь! — А? Иди-иди, он ждёт тебя. Хань бросает растерянный взгляд на Миньшо, тот шокирован не меньше, только в глазах стремительно разгорается интерес, и Хань предпочитает побыстрее убраться, пока приятель за ним не увязался. Ноги не слушаются и только мешают идти, Хань старательно переставляет одну за другой и спустя полторы минуты уже мнётся перед знакомой до ужаса и благоговения дверью. Ладонь ложится на тёмное дерево, Хань бездумно оглаживает его почти ласково, как лошадиную морду, и часто дышит, не решаясь постучать. Коленки начинают предательски дрожать, а живот скручивает от волнения, омега выдыхает решительно, зажмуривается и, стукнув всего один раз, распахивает дверь. — Вызывали? Хирург вздрагивает, вскидывает голову, и Хань никак не ожидает увидеть на любимом безучастном лице выражение полнейшей растерянности и даже, кажется… страха? — Нет, господин, Лу, я не вызывал, я просто хотел, чтобы Вы зашли… для разговора. Это… просто просьба. Это не о работе. Проходите, прошу Вас. Альфа поднимается торопливо, и Хань, совсем уже ничего не понимая, проходит в кабинет и присаживается на самый краешек стула напротив Чжана. Сердце щемит от непонятного чувства, похожего на беспокойство, стоит лишь взглянуть на синяки под чужими глазами, заметно побледневшую кожу и подрагивающие пальцы. Хань на автомате сжимает свои, сложив на коленках, и старается дышать медленнее, дабы не выдать своего волнения. Голос выходит каким-то замогильным, и омега прочищает горло, чтобы не испугать врача ещё больше. — Так… о чём Вы хотели поговорить? Исин моргает, запоздало оторвав взгляд от ханевых пальцев, и усаживается обратно в кресло, поправляет сбившийся набок галстук и поджимает губы. Пальцы он складывает перед собой в замок и уставляется на них так, будто на них записаны шпаргалки для разговора. Хань даже вытягивает шею, дабы убедиться в обратном, ничего подозрительного на них не замечает и немного успокаивается. — Я… видите ли… господин Лу. Я много думаю в последнее время… сегодня вот даже не спал почти. — Думаете?! — Э… да, я думаю. — О диссертации? — А? — Ну, Вы ведь диссертацию пишете. Конечно, Вам приходится много думать, размышлять, на то она и… «Что ты несёшь?! Заткнись, заткнись немедленно!» Хань прикусывает язык и проклинает всё на свете, вцепляется побелевшими пальцами в край халата и теребит его с такой силой, что после ухода от Чжана, похоже, придётся отправляться за новой формой. Чжан неровно, взволнованно дышит, и Ханю всё сложнее становится следить за собственной мыслью, когда острый кончик чужого языка нервно пробегается по губам, оставляя влажный след. — … и… и… и диссертация. Простите, я перебил. Чжан растерянно моргает, глядя на Ханя невидящим взглядом, и охает, наконец, отмирая. — Да, диссертация. Я только тему выбрал, там работы не на один год, так что… Да вовсе не о ней я хотел поговорить, а о нас! — О нас?! — Ну, Вы… ты… я. Мы… Хань ошарашенно пялится на чужое лицо, пытаясь уловить хоть какую-то подсказку к тому, что имеет в виду альфа, и как ему вообще реагировать, но за линзами очков подсказок не видно, а своя голова не соображает вообще. Омега лишь издаёт сдавленный писк и оседает, вжимаясь в спинку стула. В голове, мельтеша назойливой мошкой, пищит крошечный Байсянь: «С ним ты хотел бы чего-то особенного? Может, на его рабочем столе?». Ханя от этой мысли в жар бросает, и рука сама собой хватается за верхнюю пуговицу рубашки. Альфа не замечает чужой паники, прочищает горло, ёрзает в кресле и снимает очки, отбрасывая в сторону на кипу бумаг. Ладонь он запускает в слегка вьющиеся волосы, встряхивая, и Ханя самого дрожью пробирает, настолько ему хочется повторить движения чужих пальцев. — Я понимаю, что сейчас возможно не лучший момент, но от этого разговора в любом случае уйти не удастся. Господин Лу, я думаю, Вы заметили, не могли не заметить… между нами… — Между нами… — Между нами что-то изменилось в последнее время. Мне сложно объяснить, но мы не можем отрицать… неловкость! Да, наверное, это можно назвать неловкостью, мне кажется порой, что Вы меня избегаете. Или я Вас избегаю… — Вы меня избегаете? Хань скулит отчаянно, и Исин, взглянув на него, округляет глаза, мотает головой, но в итоге виновато поджимает губу и слегка кивает, сдаваясь. — Я порой ловлю себя на мысли, что пытаюсь это сделать… но у меня не выходит, ведь Вы всегда оказываетесь рядом. И я никак не мог понять, почему. Теперь я, кажется, начинаю понимать, но… Это мало что может изменить в сложившейся ситуации и… В общем, я думаю, нам с Вами больше не стоит… — Почему?! У Ханя сердце едва не останавливается, он боится до чёртиков услышать в продолжение «встречаться», «общаться», «видеться» и поэтому снова перебивает. Альфа вздрагивает, устремляя на Ханя взгляд потерянной овечки, облизывает губы и умильно вытягивает их вперёд. — Почему что? — Почему это нам с Вами не стоит?! Очень даже стоит! Бьен в ханевой голове сочувственно качает головкой и цокает юрким язычком. «Он не понимает. Мы с разных планет, помнишь? Покажи ему». Чжан вновь облизывает пересохшие губы, и Ханя переклинивает от этого вполне невинного момента, он непонятно откуда взявшимися силами собирает себя в кулак, поднимается со стула и лёгким движением трясущейся как в лихорадке руки расстёгивает вторую пуговицу ворота рубашки. Альфа вскидывает голову и бездумно открывает и закрывает рот. В горле его встаёт слюна, и слова прорываются сквозь тихое сипение. — Господин Лу, что Вы делаете? — Я хочу… я… хочу… здесь. Хань выдыхает порывисто и резко подаётся вперёд, выпадая на вытянутые руки на стол, и оказывается всего в пятнадцати сантиметрах от чужого лица. Чжан смотрит в ответ испуганно и непонимающе, у Ханя пересыхают губы, а сердце грозится выпрыгнуть из грудной клетки и прилечь на чужие коленки, там, кажется, ему будет спокойнее. Хань бы и сам с удовольствием там поселился, да Исин, похоже, совсем туго соображает, потому что улыбается самыми краешками губ и смотрит исподлобья совсем уж растерянно, как провинившийся щенок. Хань думает: «Ты даже для инопланетянина туповат! Получай!», — хмурит брови и расстёгивает третью пуговицу. Глаза Чжана выпучиваются так, что того и гляди вывалятся и покатятся куда-то вслед за ханевым сердечком. — Ч-что Вы… — Я хочу… Хань подаётся ещё вперёд, едва не приклеивается к доктору носом, прикусывает нижнюю губу и протяжно, сладко-сладко, томно-томно стонет ему прямо в губы так, что у него самого уши краснеют, но Исин вмиг становится серьёзнее некуда и с видом героя-спасателя амурских тигров вскакивает со стула. — Вам плохо? Течка, наверное? Садитесь на стул! Водички дать? Хань чувствует, как сердце проваливается куда-то вниз, расталкивая по пути поджелудочную и печень, а в голове становится пусто и гулко. Он вздыхает через силу, падает обратно на стул и закрывает лицо руками. Хирург топчется рядом, не зная, с какой стороны к омеге подступиться. — Лу… — Да давайте уже хоть водички!!! Исин вздрагивает от испуга, набирает в стакан воду из кулера и трясущимися руками подаёт омеге. Тот выдувает воду в три глотка, вручает стакан обратно и резко вскакивает, утерев рот рукавом. — Ещё будут ко мне вопросы? — Наверное, нет, поговорим как-нибудь в другой раз. Не сегодня… — Не сегодня?! Хань резко разворачивается на пятках и, сам охреневая от собственной наглости, впивается в альфу таким взглядом, что у того кадык начинает дёргаться. — Да я состариться успею, пока Вы, доктор Чжан, с мыслями соберётесь. Да меня похоронят раньше, чем Вы, доктор Чжан, сообразите. Да я… да Вы… Вот возьму и уволюсь! Хань громко как никогда фыркает, полностью довольный собственной угрозой, реакции не дожидается, вылетает из кабинета и попутно едва дверь с петель не сносит. Ноги несут по коридору почему-то в противоположную его рабочему месту сторону, омега на полном ходу разворачивается на пятках на сто восемьдесят градусов, когда замечает прямо по курсу длинную фигуру Цаньле, с которым встретиться не решается до сих пор, и бежит обратно, но у самого выхода из крыла в него с размаху врезается что-то маленькое и очень мягкое. На ногах Хань удерживается кое-как, и ещё умудряется поймать маленького альфу в паре сантиметров от скользкого пола. — Лэй! Нельзя бегать в больнице, это опасно! — Можно! Ты же бегаешь. Привет! Мальчик цепко хватается пухлыми ручками за шею омеги и звонко целует в щёку, Хань бессильно оседает на лавку, улыбается Лэю в ответ и мягко его обнимает. — Я не бегаю. Я убегаю. — Так и я убегаю! Давай вместе убегать. — От кого это? — От папы. Он меня привёл на прививку, а я её не хочу. «И я от папы. Твоего. Погоди-ка…» — Папы?! Сердце Ханя ёкает и вновь намеревается спастись бегством, он прижимает ладонь к груди и старается не выдать своего волнения. Лэй ухватывает край его и без того мятого халата и принимается жать его в маленьких ручках. — Да, мы пришли только что, он с кем-то болтает, а я быстро убежал. Я, знаешь, как быстро бегаю? Давай наперегонки! Внутренняя система безопасности орёт пожарной сиреной «беги-спасайся!», но Хань уже чувствует, как тянет, зудит где-то ещё глубже природное любопытство, нашёптывает тихонько, свистяще «Только одним глазком, давай!». И Хань, как бы ни пугала его встреча с бывшим мужем Исина, отказать себе в этом удовольствии не может. «Ну, хотя бы узнаю, какие омеги ему нравятся. Или не нравятся, раз он с ним развёлся… ой, ладно, я только взгляну, а там на месте разберусь». Хань улыбается мальчику сладко-сладко и надеется, что его самого от собственного лицемерия не стошнит. — А хочешь, я тебе прививку поставлю? Будет совсем не больно. Только папу надо найти, я же не знаю, какой препарат вводить. — А ты умеешь ставить прививки?! Лэй от удивления едва на попу не шлёпается, но Хань успевает вовремя подхватить его под поясницу и поставить на место. — Конечно, я же медбрат! — А я думал, только врачи могут их ставить. А почему ты не врач? — Мозгов маловато. Хотя, у некоторых врачей они напрочь отсутствуют… Ну что, идём? Лэй кивает с радостной улыбкой, хватает Ханя за руку и быстро семенит в сторону регистратуры. По пути Хань беспрестанно пытается представить себе омегу, который смог заинтересовать Чжана настолько, что тот отвлёкся от своих безумно важных дел и отвлёкся настолько, что даже в загс сходил и ребёнка заделал. Во-первых, омега должен быть очень смышлёным и стремительным, чтобы успевать за торопливым, вечно занятым альфой, прямо как Хань. Во-вторых, чутким, чтобы окружать его заботой и вниманием, совсем как Хань! В-третьих, очень хитрым, потому что иначе от Чжана добиться нельзя даже взгляда, не то что секса. В великие хитрецы Хань себя записывать пока не рискует, всё же до этого этапа они пока не дошли, сравнивать не с чем, но на всякий случай и напротив этого пункта в воображаемом списке ставит себе галочку. В итоге бывший избранник Исина представляется Ханю его абсолютным двойником, и это напрягает и в то же время льстит неимоверно, омега выше задирает нос и уверенно улыбается, выходя в холл. Но тут же застывает как вкопанный, когда Лэй с воплем: «Папа Бай-Баааааааааай!» — кидается на шею спокойно сидящему на диване омеге со стаканчиком кофе из автомата. Бьен Байсянь с невозмутимым видом терпит три громких чмока в губы от сына и в сторону Ханя даже не смотрит, чему омега был бы сейчас безумно рад, если бы не был так шокирован. Глаза ползут на лоб, и Хань судорожно хватается ослабшими пальцами за стену, о которую очень хочется приложиться головой. — И где это Вы были, молодой человек? Пока Хань безуспешно пытается выйти из глубокого транса, Лэй успевает перебраться на коленки папы и рассказать про свой побег во всех подробностях. Байсянь кивает деловито, поддакивает и искренне улыбается, и Хань тихонько хнычет, понимая, что проигрывает конкретно этому омеге абсолютно по всем пунктам самолично составленного списка идеальных качеств. — Пап, смотри, это Хань, помнишь, я говорил? Пап, можно, Хань мне прививку поставит? Я другому в руки не дамся! Байсянь поворачивает голову, и Хань встряхивается, как в судороге, напарываясь на лукавую улыбочку, от которой внутренности покрываются ледяной коркой. Над губой у омеги маленькая родинка, совсем как у Лэя, и Хань окончательно смиряется с действительностью. «Да как же тебя угораздило, Исин? Он же дьявол во плоти… Хотя, как такому сопротивляться…» — Тот самый Хань, значит? Ну, здравствуй, Хань! Присаживайся, что ты как неродной? Силы покидают Ханя совсем, он едва плетётся, Байсянь изучает его как удав зайца, и от взгляда этого у Ханя ноги превращаются в два комка желе. На диван он приземляется кое-как, и Лэй мигом оккупирует его коленки, прижимается ласковым котёнком к его неровно вздымающейся груди. Байсянь щурится и ревниво скрещивает руки. — Да-а, в который раз убеждаюсь, что совпадений в мире не бывает. Окей, пусть он тебе поставит прививку, только сначала мы с Ханем посекретничаем, хорошо? А ты пока побегай рядом. — Нельзя бегать в больнице! Хань вспыхивает, мигом вернувшись в реальность, упирается кулаками в бока и, обалдевая от своей внезапной смелости во второй раз за последние пятнадцать минут, уставляется возмущённо в глаза Байсяня. Бровь того удивлённо ползёт вверх, губы слегка приоткрываются, и сквозь них выскальзывают отрывистые слова подобно шипению вскипевшего чайника. — Мой сын хочет бегать, значит, будет бегать.  — Только не в моей клинике. Лэй осторожно соскальзывает с диванчика и на цыпочках мигрирует на безопасное расстояние. Между омегами напряжение ножом резать можно, у Ханя на лбу пролегает неглубокая складка, у Байсяня лишь слегка дёргается уголок губ, и Лэй оглядывается растерянно, уже готовясь искать надёжное укрытие, но Бьен вдруг отмирает и переводит ласковый взгляд на сына. — Лэй, там в углу на столике есть карандаши и листочки, ты в прошлый раз нарисовал рамку для нашей фотографии, которую мы папе подарили, помнишь? Нарисуй ещё что-нибудь, подарим Ханю, чтобы о нас не забывал. Лэй кивает радостно и спешит скрыться в детской зоне, осознав, что лучше ему не видеть, что будет происходить дальше между омегами. «Так вот кто был на фотографии…» Хань с трудом разлепляет онемевшие руки, и не вовремя вспоминаются все советы, который Бьен давал ему, как оказалось, касательно бывшего мужа, а потом мозг выдаёт в мельчайших подробностях всё, что сам Хань рассказывал ему, и об стену биться головой хочется ещё сильнее. Он кривится, уже готовясь заплакать, и в этот момент замечает недоумевающего Миньшо за стойкой. Тот вопросительно выгибает бровь, но Хань лишь жалостливо выпячивает нижнюю губу и быстро мотает головой. «Не сейчас, Минни, мне бы тут в живых остаться…» Бьен вдруг хмыкает игриво, поворачивает к Ханю голову и улыбается во весь рот так, будто они всё ещё на приёме. То есть, лучшие друзья. Ханя передёргивает, и в голову приходит мысль, что сейчас самое время помолиться. — Делаешь успехи! Я думал, ты просто смазливая пироженка, но теперь вижу, что и кусаться умеешь. — Вы избалуете Лэя. — Своего от Исина родишь, его и будешь воспитывать. Ну, рассказывай давай, как докатился до жизни такой. У Ханя от одной мысли о ребёнке от доктора Чжана отказывает мозг, он вспоминает сегодняшнюю сцену в кабинете хирурга и думает, что тактика «залезь на него и трахни» единственно возможная применительно к этому альфе. — До какой такой? — Чжанообожательной. Исинообольщательной. Или исиновозжелательной, как угодно. Слепой только не увидит, что ты от него без ума, но даже он по твоему восхищённому сопению всё поймёт. Я думал тогда, ты меня на месте сожрёшь со всеми потрохами, когда я к нему проводить просил. Рассказывай, только теперь честно, с чего и как всё началось. Хань куксится, складывая руки на груди, но понимает, что даже в своей клинике от Байсяня скрыться ему не удастся, да и скрывать уже нечего. Он вздыхает судорожно и едва не хнычет, устремляя на психолога жалобный взгляд. — Он пришёл, а я тут… а он… он такой… — Идиот. — Ага. Ой, люблю-ю-ю. Хань выскальзывает из тапочек, подтягивает коленки к груди и утыкается в них лбом, чувствуя, что нервы уже капитулируют — слишком много переживаний на один день. Байсянь лишь цокает языком и закатывает глаза. — Вот реветь тут нечего! Со всеми бывает, кто ж знал, что ты именно в него вляпаешься. — Эй! Хань возмущённо вскидывает голову, утирает скатившуюся по щеке слезинку рукавом, а Байсянь улыбается бессовестно, поднимая руки в извиняющемся жесте. Откровенно издевается. — Нет-нет, как к альфе к нему никаких претензий, но он же того… на работе повёрнутый! Тебе-то проще, вы тут постоянно рядом… — омега резко выпрямляется и хлопает себя по коленке, Хань вздрагивает даже от неожиданности. — Слушай, а мне ведь даже в голову не пришло, что можно было просто на работу к нему в клинику устроиться, ловил бы его там в перерывах, требовал супружеский долг отдать… всё могло бы сложиться иначе! Ханю о таком исходе даже думать страшно, он выпучивает глаза и возмущённо вертит головой. — Нет у него перерывов, ест всего раз в день, и то как попало! — Чёрт, наш брак был обречён. Байсянь цокает языком снова и вздыхает, Хань укладывает голову на коленки и разглядывает омегу внимательнее. Байсянь на самом деле очень красивый, утончённый и уверенный в себе, и Хань ловит себя на мысли, что от какого уйти просто невозможно, пока сам не отпустит. Он всхлипывает, придвигается ближе и через силу не отводит взгляда, когда омега уставляется на него в ответ. — Ну, чего? — А почему вы развелись? — Почему-почему… надоели друг другу, вот и развелись. Это нормально. Да и он столько времени на работе проводил, что мы даже разницы не заметили, когда от него переехали. А ты вообще хоть понимаешь, что тебя ждёт? Это бесконечное ожидание, ожидание, ожидание… — Всё я понимаю. У меня уже сейчас сплошное ожидание каждый день… но мне всё равно нравится. Я его не упущу. А если я… я буду как ты. Залезу на него и… — Не-не, второй раз не прокатит. Не думай даже. Да и зачем? Ты молоденький, хорошенький, к чему эти крайние меры? Тебе по-другому надо подойти. Я даже тебе помогу. Хань давится воздухом и хмурится недоверчиво на задумчиво потирающего подбородок омегу. — С чего это? — С того, что ты мне нравишься, а он идиот. Скрыть благодарную улыбку у Ханя не получается, и Байсянь лишь хмыкает смущённо, поворачивает голову и тут же вздрагивает. Лэй стоит в двух шагах, уперев кулаки в бока, и источает такие волны осуждения, что Ханю вдруг становится очень стыдно, хоть мальчик и смотрит не на него. — Папа, зачем ты говоришь Ханю, что папа Син-Син идиот? Он же теперь не будет его любить! — Боюсь, мои слова мало что изменят. А Вы, молодой человек, давно ли здесь стоите и подслушиваете чужие разговоры? — Я не подслушивал, я просто слушал. И я теперь совсем ничего не понимаю. Хань, если тебе нравится папа Син-Син, зачем ты стал встречаться с его другом? Хань оторопело открывает рот и под грозным взглядом мальчика совершенно теряется. Мысли скачут в пустой голове, и омега только смотрит на него во все глаза. — Что? Откуда ты знаешь? Байсянь вопросительно вскидывает бровь, кряхтит многозначительно и поворачивается к Ханю всем телом снова, устраиваясь удобнее. — Так, это ещё что за новые подробности? Хань! Хань ответить Бьену уже ничего не может, он опускается перед альфой на колени и смотрит с такой надеждой, что взгляд мальчика смягчается, и он смущённо берёт омегу за руку. — Мне папа Син-Син сам сказал. Я спросил у него, почему он не женится на тебе, ведь ты такой красивый, почти как мой папа Бай-Бай, и ты хороший, а у него глаза стали грустные-грустные, и он сказал, что он бы очень хотел на тебе жениться, но тебя любит его лучший друг, и поэтому он не может. Мальчик ещё говорит что-то, но Хань не слышит уже, он с трудом встаёт на негнущихся ногах и неловко присаживается на край дивана. Байсянь дважды щёлкает пальцами перед его лицом и, не дождавшись реакции, фыркает и всплескивает руками. — Ну вот, на самом интересном месте! Лэй, умеешь ты папе кайф обломать! И прививка твоя тоже, кажется, обломилась. Хань медленно выходит из ступора, моргает часто и, осознав, наконец, всё услышанное, вскакивает на ноги, пугая Байсяня, Лэя, Миньшо в засаде за стойкой и пару проходящих мимо пациентов. — Он сказал, что женился бы на мне?! — Да, сказал, что хочет. — И он не может только потому, что его друг меня любит? — Ага. Из груди Ханя вырывается короткий рваный выдох, он, воинственно сверкнув глазами, засучивает рукава и растягивает губы в такой зловещей улыбке, что Лэй торопливо забирается на колени к Байсяню, а Миньшо, выпучив глаза, ныряет под стойку. — Ну, я сейчас этому другу… *** Три коридора Хань пробегает на скорости, близкой к средней гоночного болида, пациенты испуганно вжимаются в стены, когда мимо них проносится разъярённый белый вихрь, привыкшие к истерикам брата Лу работники клиники лишь закатывают глаза, уступая дорогу. Дверь рентген-кабинета распахивается так резко, что Цаньле вместе с апельсиновым джемом едва не проглатывает и ложку, закашливается и срывается с места, шокированный внезапным вторжением любви всей своей жизни. — Любовь, ты слишком внезапна, дай хоть чай допить! — Я тебе покажу любовь! Я тебе сейчас такое устрою… А я всё думаю: чего ты от меня по клинике нычешься, всё же вроде решили… А ты всё знал! Хань останавливается и угрожающе топает ножкой, Цаньле сглатывает шумно, замерев на противоположном конце кабинета, и беспомощно хлопает ресницами. — Ты о чём, братец Лу? — Да ладно прикидываться! Ты всё знал и молчал! Ненавижу тебя, вот ненавижу! Хань хватает первое, попавшееся под руку, и запускает в ничего не понимающего альфу. Первым попавшимся оказывается увесистый учебник анатомии, и по тому, как резво Цаньле бросается его ловить, Хань понимает, что книга библиотечная. — Что, жалко казённое добро? А счастье чужое не жалко? Какая же ты сволочь долговязая! Вторым попавшимся под руку оказывается стопка медицинских карт, и они для Пяо представляют уже куда меньшую ценность, он ловко уворачивается, и пока Ханю под руку не успело попасться что-нибудь ещё, альфа дёргает его на себя и крепко обхватывает за плечи со спины. — Успокойся, Хань, и объясни, в чём дело! Хань рычит словно дикий зверёк, брыкается и довольно ощутимо бьёт альфу по ноге пяткой. Тот шипит, но хватку не ослабляет. — В чём дело?! У тебя ещё наглости хватает?! Ты мне жизнь чуть не разрушил, понимаешь ты или нет? — Да как? Ты же мне даже шанса не дал попытаться! — А у тебя и так почти получилось! Ты почему Чжану не сказал, что между нами ничего не было? — С чего ради я должен ему об этом говорить? — Да с того, что я ему нравлюсь!!! Альфа замирает, Хань дышит тяжело, дожидаясь реакции, но тишину нарушает лишь тяжёлое дыхание, а руки альфы медленно опускаются. Хань выпадает из чужих объятий и резко разворачивается, сердито уставляясь на Цаньле. Тот с заметным усилием пытается переварить новую информацию, но получается, судя по всему, так себе. — В смысле, нравишься… он тебе это сказал? — Нет, другой достоверный источник! Что, скажешь, не знал? — Нет. Нет, Хань, я клянусь тебе, я не знал! Да и откуда мне знать?! — Вы же друзья! — Друзья, и что с то… Цаньле замолкает на полуслове, пятится назад и присаживается на край стола, глупо хлопая ресницами. Хань подходит ближе и устраивается рядом, уже не собираясь отправлять альфу к праотцам, как планировалось изначально. Теперь ему очень хочется убедиться, что Пяо не врёт, хоть и знает наверняка, что тот на такое просто не способен. Пауза затягивается, и омега слегка толкает коленкой чужую, на что альфа вздрагивает и переводит на него взгляд потерявшейся собаки. — Я ведь ему в первый день ещё сказал, что у меня на тебя виды, и чтобы он в твою сторону даже не смотрел… вот он и не сказал ничего. Ох, да теперь же всё ясно… всё сходится. Цаньле зажмуривается и запускает пальцы в волосы. Ханю очень хочется дать парню подзатыльник, но он выглядит так разбито, что рука не поднимается, и он кряхтит только нетерпеливо. — Что там сходится у тебя? — Мы же повздорили в тот вечер из-за того, что я тебя одного у бара оставил, я потому и не показывался на глаза ни тебе, ни ему, стыдно было. Я подумал, он на меня разозлился из-за моей безответственности, а он за тебя так беспокоился. Теперь понятно, почему он не хотел, чтобы я тебя приводил в клуб. — Он знал, что я приду?! — Я заикался о том, что собираюсь пригласить тебя. А он заявил, что такого омегу как ты, надо везти не в клуб, кишащий пьяными альфами, а к себе домой. И желательно сразу со всеми вещами. В груди Ханя сдавливает больно-больно, но ему так хорошо от этого, что дурная, счастливая улыбка растекается по лицу сама собой, и краснеть от этого совсем не стыдно. — А ещё что-нибудь он обо мне говорил? — Ещё он говорил, что ты редкостная заноза в заднице… — Эй! — Ну, ладно, не было такого! Но себе он это твердит по сто раз на дню, я уверен! Хань, прости, ладно? Я ведь правда не знал. Нет, а он тоже хорош! Молчал столько времени, мучился сам и тебя мучил. Неужели я не понял бы? Если взаимно, это ведь совсем другое дело. Я с ним поговорю завтра на банкете, Хань, я ему всё расскажу. Хань улыбается бубнящему под нос альфе, укладывает голову ему на плечо и думает о том же самом: завтра он с ним поговорит и всё-всё расскажет. *** На торжественном вечере в честь двадцатилетия клиники народу оказывается в три раза больше, чем в ней когда-либо работало, и Хань как-то совсем не удивляется, когда среди прочих замечает в толпе потягивающего шампанское и улыбающегося соблазнительно каждому солидному альфе Байсяня. Шисюнь уверенно лавирует между гостей, унося задницу подальше от горящих глаз и загребущих рук Чжонрена, похожего вдали от своего омеги на сонного медвежонка куда больше, чем на секс-гиганта. Доктор Ду Циньчжу близоруко щурится, пытаясь разглядеть в полумраке знакомые лица, и отпугивает тем самым не только знакомых, но и всех прочих. Только Миньшо с радостью подбегает к омеге, чтобы провести рядом с ним вечер — все его поклонники собираются в одном зале, и он решает перестраховаться от нежелательных контактов, по которым доктор Ду спец. Хань устало курсирует по залу в поисках Исина, которого видели все и каждый «вот буквально только что, он был здесь», или хотя бы Цаньле, который бродит здесь с той же целью и примерно теми же результатами. Официальная часть закончилась полчаса назад, Хань, не спавший всю ночь в преддверии долгожданного признания, устало клюёт носом, потирает ладонью живот, в котором противно тянет, и уже с отчаянием поглядывает на подносы с шампанским, от которого планировал воздержаться до встречи с Чжаном. « Отмечать сегодня будет, похоже, нечего, так хоть напьюсь!» Омега вскакивает со стула, залпом осушает бокал кислого напитка и кривится: с крепкими у него отношения всегда складывались куда лучше. За вторым бокалом и крохотной канапешкой идёт третий, а после молоденький официант-альфа за один кокетливый взгляд приносит Ханю стакан сока, разбавленного водкой, и тот успевает выпить его всего за мгновение до того, как его шею опаляет судорожным выдохом. — Господин Лу, Вам не стоит сегодня столько пить. Сок едва не вознамеривается потечь обратно, Хань едва не роняет бокал на стол, прижимает ладонь к животу и резко разворачивается, уставляясь в чужие тёмные, как ночь за окнами, глаза. Чжан опускает взгляд на его влажные губы и сам неосознанно облизывается, у Ханя ноги подкашиваются, и очень хочется покусать этого кучерявого безмозглого альфу, с чего-то решившего, что он в праве что-то ему запрещать. Подчиниться, конечно, хочется, а ещё лапки поднять и чтобы чужие руки с него стянули пиджак, а за ним рубашку и пару других ненужных вещей. Но Чжан всё ещё не признался, и Хань решает, что его послушания этот альфа пока не заслужил. — С чего это вдруг мне нельзя пить? — Я не сказал, что Вам нельзя, я сказал… — Я пью, сколько хочу. Закроем вопрос, хорошо? — Господин Лу, здесь слишком много альф, чтобы Вы могли так легкомысленно относиться к своему состоянию! Чжан впервые повышает на Ханя голос, и тот замирает, не смея отвести взгляд. В животе начинает сладко ныть, бёдра приятно сводит, и омега облизывает пересохшие губы, чтобы сообразить наконец и вновь возмутиться. — Какому ещё состоянию?! Я совершенно здоров! Вы на что намекаете? Исин хмурится, трёт своими невозможно прекрасными пальцами невозможно прекрасное лицо и наклоняется к Ханю ближе. У того сердце в груди трепещет птичкой в клетке, а ладони сжимают бокал с такой силой, что тот того и гляди треснет. Доктор Чжан делает осторожный вдох и поднимает взгляд на ханевы глаза, в которых, тот уверен на все сто пятьдесят, пульсируют огромные алые сердечки. — Господин Лу… у Вас ведь течка? — Ч-что? Нет у меня никакой… — Но Вы пахнете и… здесь столько альф, я за Вас беспокоюсь. Будьте здесь, я сейчас вернусь. У доктора Ду наверняка есть с собой таблетка, он всегда самое необходимое с собой носит. Исин смотрит с искренним беспокойством, и грудь Ханя сдавливает такой болью, что того и гляди инфаркт хватит, но альфа разворачивается и твёрдо намеревается уйти, и терпеть больше оказывается решительно невозможно. Хань делает глубокий вдох и выпаливает так громко, что бокалы на подносах оживают мелодичным звоном. — Не нужна мне никакая таблетка, мне ты нужен, баран ты безрогий!!! Повисает мёртвая тишина, песня заканчивается по закону подлости именно в этот момент, и все без исключения головы резко поворачиваются в сторону стыдливо закусившего губу Ханя. Исин оборачивается, словно в замедленной съёмке, по залу прокатывается едва различимый шепоток, но в нём никто не различает тихого байсяневского «Ну, почему же безрогий…» Губы дрожат, и Хань за пеленой выступивших слёз уже не видит чужой растерянности, он всхлипывает громко и, решив, что теперь терять ему совершенно точно нечего, заливается оглушительным, пронзительным в своём отчаянии рёвом. Омеги в зале отмирают в ту же секунду, Миньшо оказывается рядом быстрее всех, зло цыкает на альфу, отталкивая в сторону, вжимает залитое слезами лицо друга в свою грудь и принимается легонько поглаживать того по спине. Растрёпанный Шисюнь, не успевший как следует даже застегнуть рубашку, пробегает мимо Чжана и окидывает его взглядом, которому позавидовал бы любой киношный гангстер. На Ханя машут ладошками, утирают щёки, уговаривают не плакать и попить водички, но тот никак не может успокоиться, заходится рыданиями и приходит в себя, лишь когда его выводят из зала и усаживают в любимое кресло за стойкой регистрации. Миньшо продолжает ласково поглаживать вздрагивающего судорожно омегу по коленке, косясь на свою залитую слезами рубашку, Шисюнь с задумчивым видом усаживается на стул напротив, непонятно откуда взявшийся Байсянь, запрыгнув на стол, беззаботно болтает ногами. — Нет, ну ты даёшь! Так бы даже я не смог. Хвалю и горжусь! — А Вы вообще кто такой? Шисюнь щурится подозрительно, капает в стакан валерьянку и протягивает его почти переставшему всхлипывать Ханю. Байсянь хмыкает и выуживает из кармана чёрную визитку. — Бьен Байсянь. Его лечащий врач. Сексолог. Шисюнь переводит оторопелый взгляд с Ханя на Байсяня, опускает его на визитку и, взяв её в руки, вдруг оживляется. — Слушай, сексолог, вопрос как профессионалу: вот если у альфы постоянно стоит, вот день и ночь, день и ночь, а я уже… — Не-не! Все вопросы в рабочее время! Звони, записывайся, всегда рад помочь! Вот всем лишь бы на халяву… а мне ребёнка ещё кормить чем-то надо! И в школу собирать скоро… Байсянь спрыгивает со стола, потягивается сладко, салютует успокоившемуся окончательно Ханю и скрывается в коридоре в направлении банкетного зала. Шисюнь неожиданно густо краснеет, опускает глаза в пол и теребит бумажку в руках. Миньшо косится на него с подозрением и, усевшись рядом, хлопает по спине между лопаток. — По этому делу ты всегда можешь обращаться ко мне! Что там у него стоит, говоришь? — А что надо, то и стоит! Я боюсь просто… боюсь очень… вдруг он себе другого найдёт. Хань, прыснув, давится водой и надрывно закашливается, Миньшо в тот же миг заливается звонким смехом, ни капли не стесняясь, а Шисюнь краснеет ещё ярче, закутываясь в полы пиджака. — Чжонрен? Найдёт другого?! Да я вообще сомневаюсь, что он в курсе, что в мире кроме тебя ещё омеги существуют! Он же без ума от тебя, ты чего вообще? — Я просто… я подумал… как он без секса столько времени выдержит? — Погоди, сколько времени? Ты о чём? Шисюнь нервно облизывает губы, выдыхает, собравшись с силами, и улыбается несмело, поглядывая то на одного омегу, то на другого. — Я беременный. Сегодня только узнал. Миньшо распахивает глаза, присвистывая, и Хань чувствует, как и его припухшие и покрасневшие, оживают, он улыбается во весь рот и гудит невнятные, но искренние поздравления в промокшую насквозь салфетку. — Вы только пока никому не говорите, ладно? Я ещё у доктора Ду не был, даже срок не знаю. — Да конечно! Нет, ну ты даёшь, Шисюнь! У него ребёнок в пузе, а он из-за таких глупостей загоняется! Если любит, вытерпит сколько угодно. К тому же… есть другие способы доставить альфе удовольствие. Миньшо многозначительно поигрывает бровями, Хань и Шисюнь вновь покрываются пятнами румянца, и последний, взвизгнув: «Мы ничем таким не занимаемся!», — вдруг обмирает и бросает испуганный взгляд Ханю за спину. — Ой-ой. Хань не успевает ни обернуться, ни пискнуть, Исин крепко хватает его за локоть и, заставив подняться, утягивает за собой. Уже в спины им доносится затихающее: «И вы ничем таким там не занимайтесь!», — от Миньшо, но стыда Хань не чувствует, от касаний Чжана по коже расползаются волны мурашек, сосредотачиваются внизу живота, копошатся и задевают все самые чувствительные точки, и сопротивляться больше сил нет никаких. Альфа заталкивает Ханя в свой кабинет и захлопывает за спиной дверь с такой силой, что та едва с петель не слетает. «Бедная… страдает больше всех», — запоздало думает Хань, пятясь к столу подальше от горящих диким огнём глаз альфы. Рубашка едва не рвётся на крепкой, высоко вздымающейся груди, и Ханя крупно встряхивает от возбуждения, а потом накрывает паникой от осознания. — И правда течка. — Я ведь говорил Вам… я говорил. Исин подходит ближе, и Хань упирается ягодицами в столешницу, думая о том, что тысячу раз мечтал об именно таком развитии событий, и в своих мечтах он не трусил вот так, не дрожал и не боялся рта раскрыть. Но Чжан смотрит так хищно и нежно одновременно, что губы немеют, ноги отнимаются, и остаётся лишь смотреть, как стремительно сокращается расстояние между телами. Исин останавливается в полушаге, дышит так, что у Ханя волоски на шее трепещут, он зажмуривается и вновь распахивает глаза — Исин неловко касается своим носом его щеки и, выдохнув, целует. В эту секунду Хань отключается, как неисправный радиоприёмник, а когда включается снова, в стороны уже летят его вещи, а тело, сидя на столе, вовсю прижимается к чужому полуобнажённому. Всё, что приходит в пьяную голову — впиться в вожделенные губы, которые слишком близко, очень горячие и вкусные настолько, что и представить было невозможно, Хань целует, стонет в поцелуй и приподнимается, чтобы Исину удобнее было стягивать с него брюки. Исин выдыхает восхищённо, скользя ладонями по гладким ногам, Хань мысленно даёт пять себе вчерашнему, решившему, что депиляцию всё же сделать стоит, на всякий пожарный, и, осмелев, прикусывает альфу за мочку уха. — Доктор Чжан, это только потому, что у меня течка? — Нет, нет, я люблю Вас. Я давно уже… тебя люблю. — Врёшь, дурак. — Красивый, хороший мой… — Твой, ага… Таки дошло! Хань пытается брыкаться, но альфа быстро успокаивает его, прикусив тонкую кожу на шее. Омега замирает испуганно и только ближе льнёт к горячему телу. — Вы такой милый всегда, такой доброжелательный со всеми… Хань хнычет в голос, со злостью впиваясь ногтями в чужую ягодицу. — Только с тобой, идиот! — Вы всегда готовы помочь. — Одному тебе! — Я просто не мог не влюбиться… — Чего ж молчал, придурок?! — Я думал… Вы с Цаньле вместе. Тут уж Хань не выдерживает, с силой отталкивает альфу от себя и, сверкнув глазами, скрещивает руки на груди. На чужие брюки, ширинка которых уже внушительно топорщится, — и это радует его больше, чем когда-то поступление в колледж, — он старается не смотреть. — Я?! С ним?! — Он мой лучший друг, понимаешь? Я не мог… я не хотел мешать. — Да где ж вас таких берут? Благожелатель хренов… всех вылечить, всем помочь… ты у меня за всё теперь отработаешь, понял? Сюда иди! Чжан улыбается счастливо, искренне и идёт, хватает за бёдра и с глухим рыком разводит их в стороны, вжимаясь так крепко, будто желая срастись в одно целое. Хань охает и закусывает губу, прижимается ко лбу альфы своим и шепчет едва слышно. — Люби меня, пожалуйста, больше… — Больше чем…? — Больше, чем я тебя. *** — И вот представляешь, куда ни плюнь — каждый мужчина, который мне нравится, его хороший друг! Ну, вот как жить с таким человеком? Мы и развелись. Эй, проснись, ну! Омега с силой пихает острым локтем сидящего рядом альфу, уткнувшегося носом в бокал, и тот, встрепенувшись, растерянно оглядывается. — А банкет ещё не окончен? — У нас с тобой всё только начинается! Ты мне ещё потрахаться обещал, так что давай очухивайся и гоу на выход. — Обещал? Когда это? Альфа хмурится недоверчиво, сонно потирая глаз, но присматривается к чужому лицу с чётко очерченными красивыми губками, сердитыми ярко подведёнными глазами и крошечной родинкой над верхней губой и невольно улыбается. — Ладно, верю, тебе мог. И почему мы раньше не встречались? Омега мгновенно расцветает, придвигается ближе и укладывает голову альфе на плечо. Тот смущённо хмурится, удивляясь, почему ему так хорошо с совершенно незнакомым омегой, но убеждает себя сегодня об этом не задумываться. Омега мурлычет тихонько, поднимает голову и всматривается в лицо альфы, и у того сердце замирает от такой красоты на расстоянии десятка сантиметров. — Восемнадцать поз. Цаньле моргает глупо, а Байсянь растягивает губы в бесстыжей улыбке и шепчет с придыханием ему в самое ухо. — Знаю я пятьдесят шесть, но нравятся только восемнадцать. Хочешь, попробуем вместе? *** The End.