Фетишисты.

Мерзкие женские романы вселяют в души женщин уверенность, что они обязательно найдут своего обаятельно-привлекательного мужчину, который будет целовать их вонючие пятки и восхищаться заурядной внешностью — грязный обман, протянувшийся нитями через многие поколения, прочно засевший в тупых головах некоторых обладательниц дырки между ног. Возможно, очевидно точно осознавая невозможность существования любви, Руслан ни разу не требовал от Шпагиной особой нежности или не требует ничего вообще. Он открывает свою входную дверь, которая издает протяжный скрип, впуская в пыльную квартиру запах дождя и пьяного мужчины. Почти не разговаривают, предпочитают просто выпить бокал дешманско-крепкого коньяка, молча впиваясь в друг друга бессмысленными взглядами. А потом губами. Сильно, до чертовой дрожи в коленях и судороги в мышцах. И сейчас, без любви, по-пьяни, похоже на ядерный взрыв, на выстрел в упор, на что ещё там? Мозг практически не соображает, предоставляя инстинктам полную /абсолютную, блять/ самостоятельность. Это совершенное отсутствие нежности — только какая-то необузданная животная дикость, от одного воспоминания о которой желудок непроизвольно болезненно сжимается. Никакой пресловутой любви — только секс и череда оргазмов /или их отсутствие/, и Руслан совсем не любит засыпать в кровати Шпагиной, утопленной в её запахе, от которого обезумевшая голова идет кругом. Руслан сильно сжимает бледную шею Насти и, как всегда твердо, настаивает на зрительном контакте. Необходимом. Зрительном контакте. Он может себе поклясться, что сердце на секунду замирает, когда он замечает искорки страха в светлых глазах. Это та игра, которую он ненавидел, в которой он мог быть тем, кем не является в обычной жизни — сильным. Прошлой ночью он лежал на диване с Юликом, а сейчас Руслан с Настей курят до трех утра в их квартире, укутываясь в сигаретный дым вместо одеяла, допивают откупоренную бутылку коньяка и просто молча лежат. Вишенкой на торте являлся рассвет, неспешно наступающий на чёрные пятки угольной ночи. Не отстраняются от друг друга, Руслан почти рычит от нахлынувшего возбуждения, когда выпившая Шпагина нарочито-медленно расстегивает пуговицы его промокшей под дождем синей рубашки. Блять, он не будет рвать ещё одну. Шпагина всегда такая охерительно-соблазнительная в свете луны, пробивающейся сквозь посеревшую тюль; он мог трахнуть её за один вот такой вот охерительно-мерзкий похотливый взгляд. Настя всегда так — никогда словом, только своими широко распахнутыми глазами. И почему-то при взгляде на него её зрачки всегда расширены. В ней есть шлюховатая фальшь, которая почти всегда есть в её жестах и стонах. В пять утра Руслан смотрит на Шпагину с омерзением, спящую, перед уходом, не догадываясь, что она не спит и периодически открывает один глаз, чтобы увидеть, как он уходит. И позже засыпает, чтобы длительный сон стер из памяти звук захлопывающейся за ним двери. — Ненавижу, мерзкая сука. За то, что воспользовалась моим опьянением. Ненавижу, — эхом отдается в памяти шепот Руслана ей в ухо, и Насте сахарные концовки женских романов как никогда кажутся абсурдными.

***

Комната Юлика встречает его привычной тишиной и прохладой серых стен. Сам же парень спал в своей кровати, укрытый теплым одеялом. Его оголенная грудь размеренно вздымалась и опускалась. Волосы превратились в воронье гнездо, а на лице уже начала появляться щетина. — Юлик... Шепот Руслана эхом отдается в голове. Он дотрагивается до парня холодными кончиками пальцев, медленно проходя от виска, скулы, щеки и до полос губ. Из груди Юлика вырывается тяжелый горячий выдох, чем он и выдает себя. Руслану настолько плохо морально, что все перед глазами рассыпается, он будто вдребезги бьет какой-то стакан, а когда Юлик молча целует его, то Руслан уже не делает попыток сопротивляться. Ему отчаянно нужные эти мягкие, человеческие губы. — Я могу... — Нет, — задумчиво бормочет Руслан, — нет. Я хочу... Тебя. Никакого завтрака. — Это странно, — Юлик смотрит на него как-то подозрительно. — Обычно ты съедаешь все, что есть в холодильнике. — Да, я... Нет!.. Да... Хочу тебя, блять, так что заткнись нахуй. — он облизывает губы — влажные, разгоряченные, припухшие губы от поцелуев. Позволь. Разреши. Откройся. Руслан едва дышит. Под губами Юлика, под его пальцами. Чувствует каждое прикосновение, боится... и желает одновременно. Не может шевельнуться, словно приклеился к кровати, и грудь не вздымается, но стучит за рёбрами – тук-тук-тук – быстро… Где-то на подсознании – Руслану ведь так не терпится, правда? Получить всё то, что Юлик может ему отдать. Подарить. Здесь, сейчас. Ему нравится. Чего он боится? Их тут не увидят, не услышат, не найдут никогда. И Юлик весь его, без остатка. Руслан стонет. Так… красиво. Юлик любит этот звук. Любит каждый миллиметр его кожи. Любит его губы, и то, как он затягивает каждый поцелуй всё глубже и дольше. Отвечает ему, так требовательно, так жадно. Так… правильно. Юлик бы не смог быть с кем-то ещё. Только с ним, не знает почему, просто… Уверенность внутри. Это делает Юлика счастливым. Руслан делает его счастливым. Юлик только надеется, что Руслан не разрушит его, когда всё закончится. Но Юлик не медлит, вот его руки легко и проворно стягивают с Руслана одежду, обнажая его мускулистое тело, по которому сходит с ума столько девушек. Руслан тоже срывает с него эти до неприличия лишние боксеры и замирает, когда перед ним предстает худощавое бледное тело с эрегированным членом. Войти бы и... — Ты снизу, — от последней фразы – больно. Руслан сжимает кулаки, но затем облизывает губы – уж больно хорош. — Хорошо. А... — Очищающее не нужно, — он только смаргивает и шарится по тумбочкам, ища что-то, что сойдет за смазку, но Юлик пресекает и эту попытку. — Не надо. Смазку тоже оставь. — Как же с тобой удобно, — смеется Руслан. — Может, тебя еще и разрабатывать не надо? — Нет, — соглашается Юлик. — Да что ж ты удобный какой, — ворчит Руслан, но уже весь дрожит, потому что, черт возьми, раздразнить юнца, провести разгоряченным и твердым членом по его животу, задержаться на его паху, а потом раскрыть глаза, когда Юлик, перекатываясь на кровати, легко и ловко, словно проворная кошка, берет его член руками и проводит по нему языком, а затем берет в рот. И Руслан млеет. Потому что ни одна девушка не сможет так. Девчонки, даже самые умелые, никогда не доставят такого удовольствия, потому что они слишком... Девчонки. У них нет члена, а твой они будут теребить излишне настойчиво и обязательно делать что-нибудь не так. Прикосновения Юлика же... Приятны. Очень. Это... Слишком... Руслан изливается Юлику в рот, а тот послушно глотает, готовый на все. Ему хочется скользить руками по этой спине, обнимать это лицо, целовать, чуть ли не вгрызаться в мягкие губы, кусать их, как самое дорогое. Его поцелуи — это сухое вино. Потом — неверяще, несмело обвести колечко вокруг узкого заднего прохода — такого чистого и гладкого. И просунуть один палец, чтобы проверить. И правда разработано. Видимо, Юлик ждал его. Провокационно трется о его задний проход своим членом, а затем проталкивается внутрь. Сначала медленно, не веря, что можно и так, без смазки, а затем у него, как и обычно, отказывают всякие тормоза. Грань, которую перешагнули. Узкое колечко мышщ обхватывает его член, а Руслан погружается глубже и уже двигается внутри Юлика, такого горячего, такого притягательного — лежащего задницей кверху. Немного тугой, но точно разработанный. Он наловчился двигаться в такт с Русланом сразу же. А он... У него просто голова кругом ходит, и движения его становятся все яростнее, и глаза застилает, и с губ чуть не срывается одно-единственное имя, не уходящее прочь. «Настя». У Руслана душа погорела до тла. Он любит Юлика. Но трахал несколько часов назад Шпагину, а сейчас — Юлика. На руке буква «Ю». В сердце имя «Юлик». А в мыслях фамилия «Шпагина». От всего этого сердце сдавливает, но похоть застилает разум, и Руслан скользит в Юлике до тех пор, пока не кончает. После он, кажется, катается по кровати и снова воет, почти скуля, а затем с каким-то остервенением бросается на Юлика снова, вспомнив, что он здесь есть. Сейчас Руслан, кажется, видит лучше, сейчас Руслану не застилает глаза ярость. А потому... Рваные такие движения и быстрые, Тушенцов скользит в этом мальчике сильно, яростно, а мальчик стонет и выгибается, и тогда худые лопатки еще больше выступают, а на спине, над самыми ягодицами, на пояснице, появляется такая ямочка... Которую целовать, к которой прижиматься, по которой проводить губами, гладить волосы. И снова скользить, так отчаянно, зовя уже так... Отчаянно. — Юлик. Юлик. Мой. Юли-ик. Целовать исступленно, жадно. — Мой, мой. Будто у тебя есть все. Будто у тебя есть весь мир. Не понимать зачем, но целовать, целовать — до самого истощения, вдалбливая в бледные губы простые истины. «Мой, мой...» На эту ночь, на эту чертову ночь. Насти нет, Настя лгущая блядь, теперь уже Руслан не зовет ее. Впервые за долгое время глаза будто широко открыты. И ты чувствуешь того, кто под тобой. И ты сделаешь все, чтобы урвать долгий и горестный, а от того невероятно сладкий, надрывистый стон с его губ. Ты опустишься на колени и отсосешь ему, так, как он это делал тебе, он, кажется, замрет, будто ему никогда подобного не делали, ну, значит, ты будешь первым, значит, ты подаришь ласку в ответ. Ты будешь глотать жадно, так, как умеют только мужчины, ты будешь доставлять удовольствие так, словно самому себе, и вскоре его затрясет, ты почувствуешь, как вязкая сперма стекает по твоему подбородку. Юлик, Юли-ик. Сейчас только Юлик. И в эти карие глаза Руслан самозабвенно смотрит, пока одна нога Юлика покоится на его плече, а вторая обвивает бедро, пока он движется внутри этого бескрылого ангела, пока... Пока они трахаются до восьми утра. Юлик как будто бы расслабляется, когда Руслан выводит узоры пальцами на его спине. Неспеша одеваются, сидят на кровати и смотрят друг на друга. Первый подал голос Руслан: — Мы можем поговорить? Грудь сдавливает больно – эти грёбанные глаза, вот только почему так паршиво, а? Юлик тощий, неуверенный, патлатый, и счастливый до кончиков пальцев. Смотрит, извиняясь, ждёт привычной улыбки в ответ. — Конечно. Онешко отходит к двери, проверяя, закрыта ли она, и прислушивается. Лиза и Даня сидят в гостиной, смотрят какой-то сериал с телека и говорят о чем-то. — Я переспал с Настей этой ночью. Он по холодной стене оседает на пол, подворачивает ноги под себя и тщетно пытается вдохнуть. Начинает колоть в боку, лёгкие горят и в глазах темнеет, и он, кажется, просто сдохнет сейчас здесь… – Юлик? Ты чего? Юлик захлёбывается хлынувшим в горло кислородом. Воет беззвучно, и сильно, до дрожи, сжимает кулаки. – Эй, что случилось? Порядок? Подлетает, на колени падает рядом, придерживает за плечи… И так старательно пытается заглянуть в глаза. – Не смотри на меня. – Ч-что? – Не смотри на меня, блять! Юлик вырывается, отпихивает слепо в живот, поднимается на негнущихся ногах, пошатываясь. На зубах отдаёт металлом – губу прокусил, так сильно жмурился, пытаясь не чувствовать исходящее от чужих ладоней тепло. А он мотает головой непонятливо, строит расстроенную рожицу – умора, вот только слёзы в глазах, и заржать почему-то не получается. – В см… В смысле? Почему? Прости, я был пьян, я... И руки пытается протянуть, рукава рубашки закатал по локти, и между родинок заметно – правда, будто гусиная кожа, и короткие бесцветные волоски дыбом, как наэлектризованные. Да поебать. Не хочется ни видеть его, ни слышать, чтобы просто взял и исчез, растворился, остановил это всё… За дверью ребята орут – услышали крики, – а Юлик толкает его в плечи, отбрасывает, как того щенка, а он продолжает успокаивать, убеждать, голос звенит в голове набатом. – Заткнись! Сука, заткни свой рот!!! Задержать дыхание нарочно, и на выдохе костяшками – в лицо, прямо в твердую кость ниже глаза, и по носу. Улетает с грохотом на пол от одного удара, смотрит испуганно, прижимает ладонь к щеке. В висках стучит собственная совесть. Молодец. Сильный. Победил? Лиза и Даня вбегают, закрывают Руслана своими спинами, а тот всё равно выглядывает, ищет глазами… Накрывает таким тотальным осознанием собственной ущербности от вида слёз на щеках. Да у кого рука на него поднимется? Самый светлый же, самый добрый, никогда никому… А вот, нашёлся урод. Лиза поняла. Умная, верная, хорошая девочка. Всегда все знает и понимает, как никто другой. – Юлик.... Беззвучно – внутри всё рвется от крика – выдирается из этой липкой заторможенности, расшвыривает парней, как щенят, и к нему – обнять. Сдавливает крепко руки у него за спиной, и чувствует его – горячий, дрожит, слёзы на свитшоте на плече, куда он ей подбородком уткнулся, прожигают кислотой, – а сама может только повторять, потому что других слов не находит: – Даня, убери Руслана. Убери его нахуй отсюда. Быстрее. Ну быстрее! Юлик замирает, ощущая тонкие пальцы в волосах, и Лиза… гладит его? Шепчет «тшшш» тихонько на ухо и гладит по голове, она его утешает и улыбается, и… как это работает вообще? Ближе, его – к себе. Тощего, патлатого и заплаканного, невозможного, невероятного. – Юлик? – Юлик зарывается носом в воротник, втягивает глубоко наполненный правильным запахом воздух. Лиза зажмуривается и выдыхает тихонько: – Все хорошо. Вокруг рёбер на мгновение сильнее сжимаются ломкие руки. Звонит телефон. Юлик прижимает его у уху и вслушивается в такой знакомый, дрожащий голос Димы Ларина: — Ксюша ушла от меня. Приедешь? Я обещаю стать таким, каким ты меня видишь, Лиза. Я обещаю стать счастливым. Но не с Русланом.