Фетишисты.

В девятнадцать они завершили сами себя. В девятнадцать руки Руслана лежали на его плечах, пока Юлик, хватая ртом воздух, ежась от холода, пробирающего до костей, пронизывающего самое сердце, смотрел в глаза Тушенцова, просто смотрел, ощущая тепло его прикосновений. Руслан рядом. Все друзья рядом. Они встретились и нашли друг друга. Посреди этого треклятого ужаса. Там, впереди, отчаянье. Вокруг — холодные, молчаливые, белые снега. Но они вместе. И никакие опасности не страшны. В девятнадцать они дышали полной грудью. В двадцать три они уже прошли многое. В двадцать три они перенесли не одну потерю и прожили не один ужасный день, когда казалось, что надежды уже нет. Они повзрослели. Они стали во многом похожими друг на друга, потеряли тот огонь чувств, который горел в груди раньше, кровь уже не бурлила в жилах, как в те же девятнадцать. В двадцать три ум занимали уже другие вещи. В двадцать три они изо всех сил пытались дышать, чтобы жить, жить, мать его, и жили во имя тех, девятнадцатилетних, которые верили, что перед ними открыты все дороги. Которые потеряли себя буквально через небольшой промежуток времени. Чтобы вернуться обратно, им потребовалось очень много сил. Но и теперь они не дотягивают до истинных оригиналов. Они — тьма. Они — боль. Они — усталость. Их взгляд задернут мучной пленкой. И в то же время он горит. Горит отчаянно, ярко, крича. Они пытаются дотянуться до прежних себя. Не осознавая, что уже никогда не вернутся к ним. Оригинал всегда останется оригиналом, даже если он будет отброшен далеко назад, в непроглядную тьму. Даже если он будет бесконечно уставшим и измученным. В девятнадцать они дышали полной грудью. В двадцать три они дышат так отчаянно, будто живут в последний раз. И теперь плечи Юлика сжимают руки, которые уже не принадлежат Руслану. Теперь Юлик чувствует тепло кожи. И смотрит в зеленые глаза Димы Ларина. Не мигая. — Мне жаль. — И мне тебя. За Ксюшу. В квартире Димы, которая с некоторых пор является двухкомнатной, как всегда прохладно. Особенно сейчас, когда они сидят на полу в ближайшей к входной двери комнате. Здесь пусто, белые стены и тусклое освещение. Как в психушке. Впрочем Дима сюда отлично вписывался: черные джинсы, такого же цвета рубашка и бледная кожа. Такая тонкая, что даже на висках видны голубые полоски вен. Глаза цвета молодой древесной коры оглядывают обиженного мальчишку. Такого же усталого и депрессивного. Такого же идеально подходящего для этой комнаты. — Руслан очень глупый, неспособный к эмпатии человек. Юлик кусает губы и в который раз чувствует кровь на кончике языка. По телу бегут мурашки, а теплые руки все также сжимают ткань футболки на плечах. — ...он просто не может понять, что ты, Юлий, — нужен ему. Пожалуй, сильнее воздуха. Повторюсь, он глуп. Не понимает – не хочет понимать, – что ты хрупкий. Смотрит исподлобья, вглядывается в идеально-правильное лицо с болью и горечью в темно-карих глазах. А Юлик наконец позволяет струйке воздуха слететь с губ, из самих легких, которые так болезненно сдавливает обида. — ...Ведь хрупкими могут быть не только представительницы слабого пола. Это дискриминация по гендерному различию. Человек сам по себе хрупок. Растерянный взгляд с зеленых глаз — в пол. И думать, что так и должно быть. Вот так, в квартире без отопления и мебели, с человеком, который всегда поддержит, хотя совсем не ожидаешь этого от него. — ...От физического и до морального. Проще говоря: от костей и до характера. Будь сильным, Юлий. Ты не один. Все говорят, что Дима — псевдоинтеллектуал, что его сердце – это лишь холодный сгусток в организме. Затем мнение этих людей стало постепенно меняться. Мол, с Ушаковой пришла жизнерадостность и вера в любовь. Как же глупы эти люди. — ...Я с тобой. Как и Лиза, и Даня Кашин, и Кузьма, и... кто там еще? Хованский? Надеюсь, он там еще окончательно не сопьется с этой слепой любовью к Даше Зарыковской. Ларин всего лишь стал вести себя чуть более открыто. И никакой человек, а уж тем более женщина, никак не влияла на это. — ...это ведь безрассудно – любить кого-то после того, как тебе не раз разбивают сердце. Вспомни, что было почти два года назад? Версус, а затем признание в любви без камер и людей, прямо в той подворотне. Я отказал тогда. Ох, как он убивался... Дима никогда не отличался особой симпатией к кому-либо. Ни к мужчинам, ни к женщинам. Эдакий асексуал, имеющий отношения с девизом «Почему бы и нет?». — ...а потом забыл. Сейчас же он опять наступает на те же грабли, ну чем не глупый и безрассудный человек? — Поцелуй меня. И замолкает. Около десяти минут тараторил, выговаривался, а теперь сидит и молчит, стараясь заглянуть в опущенные глаза друга. Переводит правую кисть руки в сторону, берет теплыми пальцами за подбородок и чуть приподнимает голову Юлика, все еще оставляя левую ладонь покоиться на плече парня. Горький шоколад встречается с молодой древесной корой. И как будто зажигалкой щелкнули между ними, заставляя приблизиться друг к другу. Холодные губы — к теплым. Вкус крови — к вкусу молока. Белая футболка — к черной рубашке. Дима проходится языком по верхним нёбам, дотрагивается до горячего языка Юлика сначала медленно, потом уверенней. И правая рука с подбородка перемещается на затылок. Пальцы Юлика пробираются под горло рубашки Ларина, отчаянно пытаясь хоть немного согреться. Когда воздуха становится катастрофически мало, Юлик отрывается, но Димина рука, лежащая у него на затылке, не дает ему отстраниться. Они соприкасаются лбами. Глаза закрыты. С губ срываются рваные вдохи-выдохи. Сколько они так просидели на холодном полу? Три минуты? Четыре? Казалось, что намного больше. Звенящая тишина давила на ушные перепонки, а выпитая бутылка скотча, алкоголем ударяющая в голову, не давала здраво мыслить. — Останешься на ночь? — А можно? — Конечно. Чай будешь? — Буду. — Жду на кухне. И уходит, оставляя за собой шлейф вкусно пахнущего одеколона. Что это было? Понять сложно. Его состояние — это гимн неразделенных чувств. Неразделенных чувств к Руслану, отличающемуся специфическим поведением, взглядом на вещи и отношением к миру. Руслану, с которым они бросали косые взгляды друг на друга еще прошлой осенью. Им еще повезло, что они смогли каким-то чудом наладить доброжелательные отношения, которые, правда, все время находились в том состоянии, когда могли просто стремительным образом перерасти в предыдущую схему их взаимодействия. Но это, черт возьми, большее, на что можно было рассчитывать. Так и получилось. Но что сделано, то сделано. Шанс безнадежно прохерен, и теперь можно кусать локти... Или заняться самобичеванием, что совершил ошибку. Ведь как это там говорится? Чувства можно перебить только другими чувствами. И Юлик воспользовался этим шансом, чтобы избавиться от того, что сейчас его почти изматывает. Но нет, Юлик все еще любит Руслана уже настолько, чтобы ходить в бары и нажираться до беспамятства, надеясь таким образом забыться. Уже настолько. Уже. — Чай го... Юлик? Ты... плачешь? Чашка с горячим напитком падает на пол, рассыпаясь на тысячи звезд-осколков. Жидкость растекается по холодному паркету, издавая запах малины. Дима перепрыгивает через эту лужицу и садится рядом с Юликом, тихо матерясь. Прижимает к себе дрожащее тело, обмякшее в его руках. — Руслан? — Руслан...