Бриллианты вечны

В Лос-Анджелесе, среди кричащей роскоши гостиничного люкса, Карма Акабане глушил виски, как самый заурядный обманутый муж. Развалившись на красном диване, он пил прямо из горлышка и, чтобы отбить вкус, сосал талую воду, макая лицо в хрустальное ведёрко с кубиками льда. Было четыре часа утра, и его пьяному воображению мерещилось, как он будет расправляться со своей блудной женой, когда она вернётся. Если она вообще вернётся. Было слишком поздно, а то недурно бы звякнуть первой жене, узнать, как поживают его дочки. Звонить друзьям его как-то не тянуло с тех пор, как дела пошли плохо. Было когда-то время, когда им лишь польстило бы, вздумай он позвонить им в четыре часа утра, в восторг пришли бы. Теперь им не до него, а ведь подумать только, до чего близко к сердцу принимали невзгоды Кармы Акабане самые блестящие кинозвёзды Америки, когда он шёл в гору. Даже забавно. Он вновь припал к бутылке и наконец услышал, как повернулся ключ в двери. Карма не отрывался от горлышка, пока жена не вошла в комнату и не остановилась перед ним; такая красивая, с томными глазами, с ангельским личиком, хрупкая, тоненькая, с точёной фигуркой. Миллионы мужчин во всём мире влюблялись в лицо Рио Накамуры. И платили за то, чтобы увидеть его на экране. — Где шаталась? — спросил Карма Акабане. — Так, переспала кое с кем, — сказала она. Она неверно рассчитала, он был не настолько пьян. Перемахнув через журнальный столик, он сгрёб её за воротник платья. Но когда к нему приблизилось вплотную это волшебное лицо, вся его злость иссякла, он размяк. Она насмешлива скривила губы — и опять просчиталась: Карма ударил её кулаком. — Только не по лицу, — взвизгнула она. — Я же снимаюсь, Карма! Удар пришёлся в солнечное сплетение; она упала. Он навалился на неё сверху, осыпая тумаками её плечи, бока. Он избивал её, как когда-то давно, уличным сорванцом, бил сопливых мальцов в трущобах Нью-Йорка. Больно, зато без сильных увечий, вроде выбитых зубов и сломанной переносицы. И всё же бил он её вполсилы. Он не мог иначе. И она открыто смеялась над ним. Распластанная по полу так, что её платье задралось выше пояса, она хихикала, поддразнивая его: — Ну давай, Карма, давай! Иди ко мне. Ты ведь знаешь, чего тебе надо. Карма встал. Убить её мало, эту тварь неуязвимую из-за своей красоты. Накамура перекатилась на живот, упругим прыжком вскочила на ноги и, кривляясь как девчонка, пританцовывая, пропела: — А вот и не больно, а вот и не больно. — Потом с серьёзностью и печалью в обольстительных глазах, прибавила: — Балда, весь живот мне отдавил, прямо как маленький. Эх, Карма, всю жизнь тебе оставаться слюнявым мальчишкой. Ты и в любви-то смыслишь не больше мальчишки. Думаешь, люди и правда занимаются тем, о чём ты поёшь в своих песенках? — Она покачала головой. — Бедненький. Ну, будь здоров, Карма. Она вошла в спальню, и он услышал, как щёлкнул замок. Карма сел на пол и закрыл лицо руками. От обиды, от унижения его хватило отчаяние. Один человек ещё мог спасти его. Нужно было лететь в Японию. К этому человеку, единственному, у кого он найдёт силу и мудрость, которых сейчас ему так не достает, и любовь, которой ещё можно довериться. К его отцу. У отца Кармы. В последнюю субботу августа на свадьбу первой дочери Изао Акабане — Шизуки Акабане — пришло очень много гостей. Отец невесты не забывал своих старых знакомых и друзей, хотя сам он уже обитал в огромном особняке. Там-то и должны собраться все гости данного вечера. «Свадьба — самый подходящий повод дать волю своей радости», — так говорил отец невестки. И вот, когда настал этот субботний вечер, в особняк хлынул огромный поток гостей. Каждый принёс с собой свадебный подарок: плотный конверт, туго набитый банкнотами. Изао Акабане был человеком, к которому всякий обращался за помощью. Он не давал пустых обещаний, не прибегал к жалким отговоркам. Кто бы ни был гость, бедняк или богач, Изао принимал всех с радостью и гордостью, а также с широким радушием. Многосотенная толпа наводнила огромный парк: одни танцевали, другие разместились за длинными столами. Свадьбу справляли по народному обычаю. Невесте это не нравилось, но с выбором ей пришлось уступить. Новобрачный, Мэдока Хидео, был только по отцу японцем, мать его родилась на севере Италии, и сыну достались её пепельные волосы и голубые глаза. Шизуки Акабане смотрела на мужа влюблёнными глазами и не могла наглядеться. Ещё в детстве Хидео подряжался на работы в пустыне. От тяжёлого физического труда под открытым небом он накачал себе здоровенные бицепсы. Из сада в комнату ворвался дружный и восторженный рёв. Все насторожились. Один из гостей припал к окну. Взглянул, просиял и быстро двинулся к двери. — Это Карма, он приехал всё-таки на свадьбу. — Это и вправду ваш первый сын, Изао-сама? — спросил верный подчинённый отца невесты. — Вести его сюда? — Нет, — сказал Изао. — Пусть порадует гостей. Ко мне ещё успеет. — За два года первый раз приехал. Наверное, опять неприятности. Надо выручать. — А к кому же ещё идти в трудную минуту, если не ко мне? — сказал Изао. Первой увидела, что в сад входит Карма Акабане, невеста, Шизуки Акабане. — Карма-а-а! — завизжала она, сорвалась с места и кинулась ему на шею. Карма крепко прижал её к себе, чмокнул в губы и, обняв её одной рукой, стоял, пока к нему сбегались остальные. Всё это были его старые друзья, с которыми он рос, ходил вместе в школу и дурачился. Раньше они были неразлучны — вместе пели, вместе гуляли с девчонками, — а после Карма устроился петь на радио; к нему пришла слава. Когда он уехал в Голливуд сниматься в кино и петь, он пару раз звонил Нино, своему лучшему другу, — просто так, поболтать — и обещал договориться, чтобы Нино послушали в местных клубах. Но сделать это он так и не собрался. Сейчас при звуках голоса Нино, при виде его усмешки, бесшабашной, хмельной, нагловатой, былая привязанность к другу охватила Акабане с новой силой. — Карма! — крикнул Изао Акабане, стоявший в дверях, подзывая его к себе. — Пошли за мной. — Отец! — крикнул Карма ему вслед и побежал за ним, оставив толпу людей одних. Карма вошёл в кабинет отца. — Я за тебя беспокоился, — сказал Изао. — Да, правильно ты тогда говорил мне, что не надо было бросать свою жену и ребятишек и жениться на распутной девке. Карма заходил по комнате. — Я голову потерял из-за этой тварины. Хороша, как ангел. А знаешь, что она творит, когда кончаются съёмки? Если гримёр удачно сделал ей лицо, то она спит с ним. А если оператор показал её выгодно на камеру, то отдаётся ему. Она отдаётся кому попало! Раздаёт своё тело направо и налево, как раздают чаевые. Изао оборвал его: — Как поживает твоя семья? — Они у меня обеспечены. Когда мы разошлись, я стал платить Джинни и девочкам больше, чем присудили в процессе. Раз в неделю езжу их проведать… Скучаю без них. А вторая жена смеётся надо мной. Я устал от жизни, развожу итальянские страсти, а мои песни — полная дребедень. — Это беды, в которых тебе нельзя помочь. — Он помолчал и потом спросил: — Что у тебя с голосом? Карма Акабане во мгновение был сломлен. — Отец… Я больше не могу петь, у меня что-то с горлом, и доктора не знают что… — Карма… Слушай, а поживи-ка ты у меня. Хотя бы на время, пока твоё горло не смогут вылечить. Ты ведь уже два года дома-то и не был, Шизука будет вне себя от счастья. — Нет, я уже продумал, что буду делать дальше. — И что же? — Для начала уеду в небольшой посёлок. Отдохну от городского шума. Поживу там года три, а потом, может быть, вернусь на эстраду. — Ясно. — Прости… — Иди к гостям, они тебя заждались уже. Предоставь всё мне. Через месяц после свадьбы. Сев в поезд, я отправился. По рассказам отца, я отправляюсь в небольшой посёлок. С выбором места жительства я уже определился. Буду в жить в небольшом доме. Работать буду, как бы странно это ни звучало, — «могильщиком». Эта работа ужасно не устраивала отца, но, настояв на своём, я всё-таки победил в споре с отцом. Япония, Нью-Йорк, потом опять Япония… А теперь глухая местность… Эта жизнь меня не радует. Отец перед отъездом жёстко настоял на том, чтобы я писал ему письма. Хоть меня это немного огорчило, я всё-таки был вынужден смириться с выбором отца.

***