Бриллианты вечны

Сейчас уже апрель, и дела идут хорошо отец. Весна не подкачала, мы торгуем блестяще, распродаём себе в убыток, но что поделать- смерть немилосердна, от неё не ускользнёшь, однако человеческое горе никак не может обойтись без памятников из песчаника или мрамора, а при повышенном чувстве долга или соответствующем наследстве-даже из от полированного со всех сторон чёрного, шведского гранита. Осень и весна самый выгодный сезон для торговцев похоронного отдела: людей умирает больше, чем летом и зимой; осенью-потому, что силы человека иссякают, весною-потому, что они пробуждаются и пожирают ослабевший организм, как слишком толстый фитиль тощую свечу. Так, по крайней мере, уверяет самый усердный из наших работников, могильщик Оцука с городского кладбища, а уж не ему ли знать, старику восемьдесят три года. Он отдал земле свыше десяти тысяч трупов. Больше писать не о чём, отец. Если что-то случиться обязательно напишу. Передавай привет Шизуке и Хидео. Скоро полдень, и, так как сегодня суббота, я заканчиваю свой трудовой день. Предвкушая наслаждение, достаю из ящика сигарету. Это чёрная, бразильская. Я ищу спички, но, как обычно, коробок куда-то припрятали. Я бросаю обгоревшую бумажку в камин и встаю. И тут слышу, как в доме напротив распахивают окно. Мне незачем смотреть туда, я отлично знаю, что там происходит. Осторожно наклоняюсь над столом, словно всё ещё вожусь с машинкой. При этом искоса заглядываю в маленькое зеркальце, которое я пристроил так, чтобы было видно упомянутое окно. Как обычно, Рицка, дочь здешнего торговца овощным отделом, стоит в том, в чём мать родила, зевает и подтягивается. Она только сейчас поднялась с кровати. Мне её отлично видно, и она знает об этом. Потому и становиться перед окном. Вдруг её большой рот растягивается в улыбку, сверкая зубами, она разражается хохотом и указывает на моё зеркальце.-Заметила всё-таки.-подумал я про себя.Я злюсь что пойман с поличным, но делаю вид, будто нечего не замечаю, и, окружив себя облаком дыма, отхожу в глубь комнаты. Рицка усмехается. Я выглядываю в окно, но не смотрю на неё, а притворяюсь, будто киваю кому-то идущему на улице. В завершение посылаю воздушный поцелуй. Рицка попадается на удочку, и выглядывает в окно. Но никого нет. Теперь смеюсь я., а она сердито стучит себя пальце по лбу и исчезает. Собственно говоря, не известно, зачем я ломаю эту комедию. Рицка из тех типов людей, которых называют ещё « Роскошными женщинами», и я знаю многих, кто охотно платил бы за то, чтобы наслаждаться таким зрелищем каждое утро. Я тоже наслаждаюсь, но меня злит что эта жаба вылезающая из постели только в полдень, так бесстыдно уверена в своих женских чарах. Ей и в голову не придёт, что не каждый увидев подобное, сразу же возжелает её. Притом ей в сущности это безразлично. Рицка продолжает стоять у окна, у неё чёрная чёлка, ровно подстриженная прямо как у пони, и высоко вздёрнутый нос. Иногда я думаю- Будь у неё вместо груди два воздушных шара, она всё равно бы также весело выставила бы их на показ. Просто-напросто она радуется жизни, и что все мужчины непременно должны хотеть её. Затем она об этом забывает и набрасывается на завтрак. Рицка появляется снова. Она налепила себе усы и в восторге от этой идеи она по военному отдаёт честь. После утреннего зрелища я иду к своему новому знакомому в часовню. Он работает там священником. Его зовут Кэйташи. Возле часовни есть небольшой комплекс для душевно больных. Кейташи познакомил меня с одной из своих подопечных. Её зовут Нагиса Шиота и у неё шизофрения.При этой болезни происходит раздвоение личности, сознания. Она на один год младше меня, ей двадцать лет. Голубые волосы, и такие же голубые глаза. Хрупкая и маленькая. У неё есть две личности: Женни и Юки. Оба образа- иллюзия. И поэтому Нагиса-то Юки, то Женни, всегда кто-нибудь другой, а не она сама. Нагиса- одна из самых молодых в этой больнице. Говорят её мать живёт далеко от неё, и о дочери совсем не печётся. По крайне мере я её здесь не видел с тех пор как познакомился с Нагисой, а это было полтора месяца назад. Я смотрю в окно, и вижу как она идёт по аллее. Жёлтое платье из шёлка, раздувается на ветру словно парус. В руке она держит соломенную шляпу. Я встаю и иду к ней на встречу. Лицо у неё худое, и на нём выделяются только глаза и рот. Глаза, словно прозрачные, губы тёмно-алые словно она густо накрасила их. Но глаза её могут вдруг стать плоскими, тускло-серыми и маленькими, а губы- тонкими и поджатыми. Когда она такая, она- Женни, недоверчивая и несимпатичная особа, которой никак не угодишь, а когда она другая- это Юки. Сегодня она Юки, я это сразу вижу. Тогда она живёт в прозрачном мире, не имеющим нечего общего с действительностью, он лёгок и невесом. -Как хорошо, что ты опять здесь! -говорит она, и лицо её сияет.-Где ты пропадал столько времени? -Когда она- Юки, она называет меня на «ты». -Где ты был? -спрашивает она ещё раз. Я делаю жест в сторону ворот. -Где-то там, за стеной… Она смотрит на меня испытующе: -За стеной? Зачем? Ты там, что-нибудь ищешь? -Наверное… Она смеётся. -Брось, Рико! Сколько не ищи, нечего ни найдёшь! При имени «Рико» я частенько вздрагиваю. К сожалению, Юки частенько меня так называет. Ведь она и себя принимает, за кого-то другого, притом не всегда за одно и тоже лицо. То Рико, то Рио, а однажды появился ещё какой-то Рюу. Рико-это, видимо, некий скучный покровитель, я терпеть его не могу: Рюу-что-то вроде соблазнителя; Но больше всего я люблю, когда она называет меня Рио-тогда она становится мечтательной и влюблённой. Моё настоящие имя- Карма Акабане- она игнорирует. Я ей часто повторяю его, но она просто не желает считаться с ним. В первое время вся эта путаница сбивала меня с толку, но теперь я привык. Тогда я ещё держался общепринятых взглядов на душевные болезни и непременно представлял себе при этом продолжительные припадки буйства, попытки суицида., бессмысленно лепечущий идиотизм- и тем поразительнее выделялась на их фоне- Нагиса. Вначале я не мог поверить, что она больна, настолько постоянная путаница имён и лиц казалась всего лишь её игрой, но потом я понял, что за хрупким построением её фантазии, скрывается хаос. Его ещё нет, но он подстерегает её, и это придаёт Юки особое обаяние, тем более что ей всего двадцать лет и болезнь её делает иногда трагически прекрасной. -Идём, Рико-говорит она и берёт меня под руку. Я ещё раз пытаюсь освободиться от ненавистного имени и заявляю: -Я не Рико, я Рио. -Ты не Рио. -Нет, я Рио. Рио-единорог.        Однажды она назвала меня так. Но мне не везёт. Она улыбается, как улыбаются дети. -Ты не Рико и не Рио. Но и не тот за кого ты себя принимаешь. А теперь пойдём, Рико.        я смотрю на неё. И у меня возникает ощущение, что она не больна, а только притворяется. -Это скучно.-говорит она.-Почему ты непременно хочешь быть всегда одним и тем же? -Да, отчего? -повторяю я удивлённо-Ты права, почему человек стремится к этому? Почему мы о себе такого высокого мнения?       Она кивает. -И ты, и доктор! Но ведь в конце концов ветер всё развеет. Почему вы не хотите этого признавать? -Доктор тоже? -спрашиваю я. -Да, тот, кто себя так называет. Чего он только от меня не требует! А ведь сам нечего не знает. Даже того, какая бывает трава ночью. -А какая она может быть? Наверное серая, или серебристая, если светит луна.       Юки смеётся. -Ну конечно! И ты, и доктор, вы не знаете! -Так, какая же она бывает? Юки останавливается. Порыв ветра проносится мимо нас, а вместе с ним и пчёлы и аромат цветов. Её жёлтое платье надувается. -Травы тогда, просто нет, -заявляет она. Мы идём дальше. -А что же тогда есть, вместо травы? -Ничего. Только когда взглянешь туда, она и появляется. Иногда, если очень быстро обернёшься, можно это уловить. -Что именно? Что её нет? -Не это, а то как она быстро возвращается на место-трава и всё, что позади нас. Будто она никогда и не исчезала. -Кто, Юки? -спрашиваю я очень бережно. -Предметы. Всё, что позади тебя. Оно только и ждёт, чтобы ты отвернулся и можно было исчезнуть!       В течении нескольких секунд, я обдумываю её слова. Вероятно, это такое ощущение, словно у тебя за спиной бездна. -А меня разве тоже нет, когда ты отворачиваешься? -И тебя тоже. Ничего нет. -Ах, так, -отвечаю я с некоторой обидой.-Но ведь для себя-то, я всё время тут? Как бы быстро я не обернулся. -Ты поворачиваешься в не ту сторону Рико. -Разве и при этом есть разные стороны?       Я опять вздрагиваю от ненавистного мне имени. -А ты сама? Как обстоит дело с тобой?       Она смотрит на меня и рассеянно улыбается, словно мы совсем незнакомы. -Я? Меня же здесь вообще нет! -Вот как! Но для меня ты всё-таки здесь!       Выражение её лица меняется. Она снова узнаёт меня. -Правда? Почему ты не повторяешь этого мне как можно чаще? -Я же твержу тебе это постоянно. -Недостаточно.-Она прислоняется ко мне. Я чувствую её дыхание и сквозь тонкий шёлк платья-её грудь. -Всегда недостаточно, -говорит она. вздохнув- Почему этого никто не понимает? Эх, вы статуи! Статуи, мысленно повторяю я. Что же мне ещё остаётся? Я смотрю на неё, она прекрасна, она меня волнует, она влечёт к себе, каждый раз, когда мы вместе, словно тысячи голсов начинают говорить по проводам моих артерий, а потом всё вдруг обрывается, как будто все их неправильно соединили, я чувствую растерянность, и в душе остаётся только смятение. Душевнобольную женщину нельзя любить и желать. Это всё равно, что желать куклу или девушку под гипнозом. И всё-таки её близость волнует меня.