Бриллианты вечны

Нагиса уходит, не оглядываясь. Я поворачиваюсь и со вздохом иду к воротам. Навстречу мне идёт Кэйташи. Ему около тридцати лет, у него тёмные волосы, узкое лицо, близко посаженые глаза и большие торчащие уши. Его фамилия Гвидо, и он свою фамилию ненавидит не менее сильно, чем я — имя Рико. — Как здоровье Нагисы Шиоты? — осведомляюсь я. — Шиоты? Ах да… К сожалению, не очень… Ты ничего сегодня не заметил? Каких-нибудь изменений? — Нет. Она была как всегда. Может быть, немного веселее. Но вы сказали, что это от грозы… — Посмотрим. Тут у нас трудно предсказывать что-либо заранее. Над парком проносится тусклая вспышка, лишь спустя долгое время на неё отвечает очень далёкий рёв грома. — Молнии, — замечаю я. Доктор поднимает голову. — В самом деле? — Бледная вспышка вновь метнулась в окно и погасла. — Началось. Мне пора идти к тем, кто заперт. Запертые — это те больные, которые никогда не выходят из комнат. Они остаются в них, пока не умрут, в палатах: где мебель накрепко прикована к полу, окна забиты решётками, а двери отпираются только снаружи. Они сидят в клетках, будто опасные хищники, и о них говорят с неохотой. — Что это у тебя с губой, Карма? — Ничего. Нечаянно прикусил во сне. — Ну тогда пока. — Ага. Кэйташи смеётся. Гроза ворчит и переходит с места на место. Я сижу у окна своей комнаты, передо мной лежат порванные письма от Эрны. С Эрной всё покончено. Для большей убедительности я перечислил все её неприятные черты. И эмоционально, и по-человечески я вытравил её из себя. Гроза снова возвращается. Гром усиливается. Ложась спать, я прохожу мимо зеркала. Останавливаюсь и смотрю на него. Что в нём реально? И кто это смотрит оттуда, хотя его нет? Я вижу свои губы, припухшие и запёкшиеся, я трогаю их, и кто-то напротив касается призрачных губ, которых нет. По телу пробегает невольная дрожь, и я гашу свет. Следующим утром. Я иду в небольшой домик, где живёт новая возлюбленная — Сачи. Открываю дверь, и на столе сидит Сачи: на ней зелёный свитер, короткая юбка и огромные серьги с фальшивыми камнями. Я смотрю на неё. — Что ты делаешь сегодня после обеда? — спрашивает она. — Ничего. — Приходи в шесть сегодня к большому шатру, я буду тренироваться. — Хорошо. Значит, пока… Сачи работает в цирке, выполняет разные трюки, ходит по канату. Она подставляет мне щёку. Я поражён. А собственно, почему бы и нет. Страдания от любви нельзя перебить лишь философией, можно перебить свои страдания другой женщиной. Я осторожно целую Сачи в щёку. — Дурачок! — говорит она и со вкусом целует меня в губы. Время шесть. Я иду к шатру и открываю дверь в их тренировочный зал. Там какой-то человек дрессирует двух белых шпицев и пуделя. Увидев меня, командующая подходит ко мне и говорит: «Здравствуй, Карма». Сачи летит на нас в безукоризненном сальто. В нескольких шагах от меня останавливается, два-три раза раскачивается на носках и смеётся. — Ну, я закончила. Подожди, сейчас переоденусь. Она идёт к двери, на которой висит дощечка с надписью «Гардероб». А вот и Сачи. Я не успеваю и рта раскрыть, как она заявляет: — Знаешь, чего мне хочется, дорогой? Давай поедем куда-нибудь за город? Мне хочется погулять. Я изумлённо смотрю на неё и ушам своим не верю. Гулянье за город — это как раз то, что Эрна совсем не любила делать, она упрекала меня в этом. — Я думал, мы пойдём в кафе, там замечательно. Сачи качает головой. — Зачем? Погода ведь хорошая. Я молча киваю. Злость кипит во мне. После прогулки с Сачи Ночь. Я сижу в своей комнате, оперевшись на подоконник. Светит луна, цветёт сирень в саду, откуда тянет её душным ароматом. Час назад я вернулся после прогулки с Сачи. Этим утром я хочу посидеть возле лечебницы, подождать Юки. Оперевшись на скамейку, смотрю в небо. Ко мне подходит Юки. На ней короткие брюки до колен, жёлтая блузка. — Где ты был? — спрашивает она, задыхаясь от быстрой ходьбы. Мы не виделись несколько дней. Я предпочитал спокойно побыть с Сачи. — Где ты был? — повторяет Юки. — В городе, — уклончиво отвечаю я. — Там. Она садится на спинку скамьи. Ноги у неё очень худые. Юки соскальзывает на сиденье. — Зачем дети умирают, Рио? — Я этого не знаю. Я не смотрю на неё. Я совсем не хочу снова оказаться в её плену. Достаточно и того, что она сидит здесь, рядом. — Почему все люди просто не могут быть счастливы, Рио? — шепчет она. — Я не знаю… Может, потому, что тогда Богу было бы скучно. — Нет, — торопливо отвечает она. — Не поэтому. — А почему тогда? — Потому что он боится. — Боится? Чего? — Если бы все были счастливы, никакой Бог не был бы нужен. Я наконец смотрю на неё. Глаза у неё очень уставшие, прозрачные. — Он существует только оттого, что люди несчастны, — говорит она. — Тогда он нужен тем, кто ему молится. — Есть люди, которые молятся Богу, даже когда счастливы, — отвечаю я. — Да? — Юки недоверчиво улыбается. — Значит, они молятся от страха, что их счастье кончится. Всё — страх, Рио, — говорит Юки. — Разве тебе никогда не бывает страшно, Рио? — Не знаю. Больше я её не спрашиваю. Не хочу впутываться во всё это. Молча сидим. И опять у меня возникает чувство, что Юки притворяется. — Почему ты молчишь? — спрашивает Юки. — А какое значение имеют слова? — Огромное, — шепчет Юки. — Они — всё. Ты их боишься? Я размышляю. — Вероятно, все мы боимся, как бы не наговорить громких слов. Юки подбирает под себя ноги. — Но ведь они необходимы, любимый. Как же без них? Становится вдруг очень тихо. — А меня ты боишься? — шепчет Юки. «Нет, — отвечаю я про себя и качаю головой, — ты единственный человек, которого я не боюсь. И слов с тобой я тоже не боюсь. Для тебя они никогда не могут быть слишком пышными или смешными. Ты всегда понимаешь их, ибо до сих пор живёшь в таком мире, где слова и чувства — ложь и видения». — Почему ты молчишь? — спрашивает Юки. Я пожимаю плечами. — Иногда трудно что-либо сказать, Юки. И дать свободу — тоже трудно. — Кому дать свободу? — Самому себе. — Почему ты боишься тогда? — Не знаю. — Не жди слишком долго, любимый, иначе будет поздно. Слова нужны… — бормочет она. Я не отвечаю. — …чтобы бороться со страхом, Рио, — продолжает она. — Они помогают. Видишь, каким серым становится всё вокруг без слов? Кровь теперь уже ни у кого не красная. Почему ты мне не поможешь?.. Меня зовут голоса! Помоги мне! Люби меня, тогда они не будут звать, — говорит она. — Я люблю тебя. Она опускается на скамью рядом со мной. Её глаза закрыты. Становится темнее. — Пора, — бросает медсестра в нашу сторону. Я киваю и остаюсь сидеть. — Они зовут, — шепчет Юки. — И никогда их не найдёшь. У кого столько слёз? — Ни у кого, — отвечаю я. — Ни у кого на свете, моя Юки. Она не отвечает. Она дышит рядом со мной. Я беру её на руки и несу по аллее к её домику, где она живёт. Когда я ставлю её на землю, она спотыкается и держится за меня. Бормочет что-то, чего я не понимаю, и даёт отвести себя в дом. Я усаживаю её в холле в кресло. Она лежит в нём, закрыв в глаза. Входит её сиделка и уводит её. Я прохожу в часовню и вижу там Кэйташи. — Кэйташи, привет. — О, Карма… — Хотел спросить, что с Нагисой Шиотой? Ей лучше? — Хуже. Приезжала её мать — дочь не узнала её. — Может быть, не захотела узнать. — Это почти одно и то же. Нагиса её не узнала, потребовала, чтобы она ушла. Типичное явление. — Почему? — Ты хочешь послушать лекцию о том, что такое шизофрения, родительский комплекс, бегство от самого себя? — Да, — отвечаю я. — Сегодня — хочу. — Ты её не услышишь. Только самое необходимое. Раздвоение личности — это обычное желание убежать от самого себя. — Кэйташи смотрит на меня. — Не будем сегодня касаться этого. Итак, бегство в другую личность. Или в несколько. В промежутках пациент на более-менее долгое время возвращается в свою собственную. А вот Нагиса — нет. Она давно уже не возвращалась. Ты, например, знаешь её совсем не такой, какая она в действительности. — Такая, как сейчас, она кажется вполне разумной, — говорю я неуверенно. — А что такое разум? — А что, она очень тяжело больна? — спрашиваю я. — С нашей точки зрения, да. Но бывают случаи внезапного излечения. — Излечения от чего? — От болезни. — Иногда она чувствует себя вполне счастливой. Почему вы не оставите её такой, какая она сейчас? — Из-за того что мать платит за лечение. Да она и вовсе не чувствует себя счастливой. — Ты считаешь, что она была бы счастливее, если бы выздоровела? — Вероятно, нет. Она чувствительна, образована и, видимо, обладает живой фантазией. И у неё тяжёлая наследственность. Это признаки, не обещающие особенного счастья! Будь она счастлива, она едва ли убежала бы. — Тогда почему вы не оставите её в покое? Тишина. Он встаёт и подтягивается. — Мне пора делать обход запертых. — Тогда пока. — Ага. С неба льёт дождь. Я стою перед часовней. Свечи зажжены, и окна утешительно поблёскивают.