Бриллианты вечны

Мы стоим перед часовней. Свечи зажжены, и пёстрые окна утешительно поблёскивают сквозь налетающий порывами дождь. Из открытых дверей доносится слабый запах ладана. Сегодня я снова гуляю с Юки по аллее. На Юки наглухо застёгнутый плащ и маленький капюшон, прикрывающий волосы. Видно только её лицо, которое светится в темноте. Погода холодная и ветреная; кроме нас, в саду никого не осталось. Юки идёт ко мне очень близко: сквозь шелест дождя я слышу её шаги, ощущаю её движения и тепло её тела. Вдруг она останавливается. — Ты любишь меня недостаточно сильно, — вдруг заявляет она. Я смотрю на неё изумлённо. — Люблю, как могу, — отвечаю я. Она стоит некоторое время молча и потом что-то бормочет: — Мало. Нет, мало. Никогда нельзя любить достаточно. — Да, должно быть, никогда не любишь достаточно. В течение всей жизни никогда, никого. Должно быть, всегда любишь очень мало — и от этого все несчастья… — Мало, — повторяет Юки, словно не слыша моих слов. — Иначе нас было бы уже не двое. — Ты хочешь сказать — мы были бы одно? — Она кивает. — Увы, нас всегда будет двое. Но мы можем любить друг друга и думать, что мы уже одно. — Ты думаешь, мы когда-то были одно? — Этого я не знаю. Никто не может знать такие вещи. Всё равно воспоминаний не осталось бы. — Вот в том-то и дело, Рио, — шепчет она. — Нет у нас воспоминаний. Никаких. Почему их нет? А ведь произошло так много! Только это ещё помнишь. И больше ничего! А почему всё забываешь? Ты и я… Мы ведь знали друг друга когда-то? Скажи! Ну скажи! Где всё это теперь, Рио? Ветер с плеском бросает в нас целый шквал дождя. И ведь кажется, словно многое уже было, думаю я. — Мы не могли бы вспомнить себя, Юки. Это всё равно как дождь. — Или как слёзы, — замечает Юки. — Но слёзы полны воспоминаний… Тогда она как смерть. — Возможно, — отвечаю я нерешительно. — Что такое смерть — никто не знает. Поэтому её не с чем сравнивать. — Значит, любовь… Она обречена быть несовершенной? — Она в достаточной мере совершенна. — Не уклоняйся, Рио! Будь она совершенной — вспыхнула бы мгновенная молния и всё бы изчезло. — Что-то осталось бы, но уже за пределами нашего познания. — Так же, как смерть? — Кто знает… Может быть, у смерти совсем другое имя. Мы видим её всегда только с одной стороны. Может быть, смерть — это совершенная любовь между нами и Богом. Ветер снова бросает потоки дождя. Некоторое время Юки молчит. — Не потому ли любовь так печальна? — спрашивает она. — Любовь не печальна, а только приносит печаль, оттого что она неосуществима и удержать её нельзя. — Юки останавливается. — Ну почему же, Рио? — спрашивает она резко и топает ногой. — Почему так должно быть? — Это и есть счастье, — говорю я. — Это счастье? — изумлённо спрашивает она меня. — Да… — Не может быть! Это же ведь только горе! — Она бросается ко мне на грудь, и я крепко обнимаю её. Я чувствую, как от рыданий судорожно вздрагивают её плечи. — Не плачь, — говорю я. — Что было бы с людьми, если бы из-за этого стали бы все плакать? — А о чём же ещё плакать? — Слёзы Юки высохли. — Откуда ты всё это знаешь? Ты же ведь ещё не старый. — …откуда-то я знаю это, моя Юки. Лицо Юки светится передо мной в дождевом мраке, и меня вдруг заливает волна неожиданной нежности. Я снова ощущаю, в каком одиночестве она живёт. Мы направляемся к дому. Выйдя из аллеи, мы попадаем под маленький дождь, который развевается, как мокрая вуаль. Юки прижимается ко мне. Я смотрю с холма вниз на город. Ничего не видно. Дождь и туман отделили нас от всего. Нигде ни огонька, мы совсем одни. Юки идёт рядом со мной. Мы уже у двери. — Пойдём! — говорит она. Я качаю головой. — Не могу. Сегодня не могу. Она молчит и смотрит на меня прямым и ясным взглядом. Я опускаю глаза, у меня такое чувство, словно я ударил ребёнка. — Сегодня нет, — повторяю я. — Потом. Завтра. Она молчит. Поворачивается и уходит в домик. Растерянно переминаюсь с ноги на ногу. Но что я мог сделать? И почему опять во всём запутался? Я же всё время уклонялся! Проклятый дождь! Медленно иду к главному корпусу. Из него выходит Кэйташи в белом халате и под зонтом. — Ты привёл и отдал Нагису Шиоту медсестре? — Да. — Хорошо. Нужно, чтобы ты ещё некоторое время уделил ей внимание. Посети её как-нибудь днём, если будет время. — Зачем? — На этот вопрос ты не получишь ответа, — отвечает Кэйташи. — Но когда она с тобой, она потом бывает спокойной. Ей это полезно. Хватит с тебя? — Она принимает меня за кого-то другого. — Это не важно. Меня интересуешь не ты, а только мой пациент. — Хах, конечно. Сквозь дождь передо мной развеваются серые знамена тумана. Юки, как призрак, проходит через мои мысли. Я позорно сбежал от неё; вот что она теперь думает, я знаю. Мне вообще не стоит больше ходить туда. У Сачи. — …ну, тут тебе ещё много не достаёт, малыш. — Надеюсь, что так и останется. Сачи поворачивается ко мне лицом. Запотевший стакан с пивом стоит у неё на груди. Она придерживает его рукой и наслаждается тем, как он холодит тело. — Бедный мой малыш, — говорит она. — Ты думаешь так просто быть сутенёром? — Не знаю. Но никакой особой чести в этом нет, — говорит Сачи. Она делает ещё один глоток пива. Я смотрю на неё. Если она ещё раз назовёт меня «бедным малышом», я вылью это пиво ей на голову. — Ну и разговорчик, — замечаю я. — Разговорчик как разговорчик, — отвечает она. — Когда люди лежат рядом — всё равно о чём говорить. Говоришь то, что приходит в голову. Или тут тоже есть и свои правила, мой… Я хватаю бутылку с пивом и жду, когда она договорит «малыш», но Сачи обладает шестым чувством. Она делает глоток и замолкает. — И о чём же говорить? — О любви, мой сладкий. Так, как о ней говорят разумные люди. Глубоко уязвлённый, я хватаю пивную бутылку, но не успеваю замахнуться ею, как Сачи целует меня. Это мокрый от пива поцелуй, но он полон такого лучезарного здоровья. — Дорогой мой, — говорит Сачи, — любовь не знает гордости. Знаешь, чего бы мне сейчас хотелось? — Чего? — Поспать ещё часок, а потом приготовить рагу с чесноком, положить много чесноку! — А ты можешь здесь готовить? — Если понадобится, я тебе обед на шесть персон приготовлю. Чешское рагу! Ты пальчики оближешь! — Ну давай тогда, моя Сачи…