А трава молодая в огне не горит

Катсуки выдыхает громко, рукой разгребая плотный дым, что окутал его с ног до головы и теперь мешал нормальной координации в пространстве. Он сдавленно хмыкает, замечая белое движение в его импровизированной, хоть и не особо нужной, завесе; не спешит бросаться прямо на противника, прекрасно понимая, что для него может все закончится не так уж и хорошо. Катсуки, словно огромный, но невероятно бесшумный и невидимый кот, подбирается к жертве исподтишка, сзади, стараясь обогнуть Шото со спины. Но Шото не даёт сделать этого. Напротив, он резко поворачивается лицом к противнику и тупо идёт на таран, сосредоточив силы в своих руках. Необходимо бить быстро, иначе его снесет взрывной волной. Шото не сомневается, что Катсуки среагирует на него в считанные секунды, ведь это же Катсуки. Шото щуриться, возникая из дыма перед внезапно замерившим разъярённым Катсуки. Мгновение, подаренное им ему, невероятно велико по значению. Так можно думать. Шото морозит Катсуки по плечи, скажем так, чисто рефлекторно, так как хорошо занесённый кулак прилетает ему в челюсть, подставленная нога чётко сбивает его с ног, а череда взрывов относит на приличные несколько метров. — Время вышло, — Айзава говорит приглушенно, крайне не заинтересованно смотря на эти угловатые, эмоциональные движения, завязанные на одном лишь желании избавиться от противника любой ценой. Лёд, не продолжительное время сковывавший тело Катсуки, разлетается прямо после окончания фразы. Айзава неодобрительно бухтит о чём-то, связанным с нарушением дисциплины и крайнем не желании уважать старших. Класс, в отличии от учителя, реагирует более живо, начиная строить догадки на будущие действия одного, не будем показывать пальцами, ученика, что мечтал о данном официальном поединке уже довольно продолжительное время. Шото встаёт, тыльной стороной ладони стирает с разбитой губы кровь. Он скидывает с себя обгоревшую спортивную куртку, намекая на то, что если Катсуки не заботят слова учителя, то он сам может заставить его перестать нарываться. Если, конечно, он будет нарываться. Но Бакугоу, вопреки всему и всем, выдыхает рвано, расправляет плечи и проводит шершавой ладонью по мокрым волосам. А потом просто разворачивается и уходит в раздевалку. Но Шото единственный, кто видит, на считанные доли секунды, бешеные красные огни в глазах. Огни, адресованные исключительно ему. И он непроизвольно сглатывает в каком-то азартном предвкушении. *** Они мутузят друг друга ночью, в каком-нибудь не благополучном районе, где из ста городских камер слежения работает ровно ноль. Счета нет, потому что обмороженное предплечье и обожженная шея не нуждаются в глупом счете. Это так смешно: мальчик_сплошной_взрыв дрожит от поступающего холода, а поцан_полукровка_стихий шипит от режущей горячей боли в шее. У обоих вроде как должен быть иммунитет на подобную хрень, но квирки подпитываются эмоциями, а значит - переходят границы. Это глупо и смешно, потому что ни Катсуки, ни Шото, по идее, вообще не должны бы этого делать в силу своих характеров и взглядов на жизнь. Но они делают. Потому что у обоих внутри морозит и жжёт в груди. Прямо рядом с сердцем. Потому что для Мидории у них есть отдельное место, которое они готовы с радостью (хоть и не понимая этого)(пока) предоставить. *** Каччан пинает перед собой пустую банку, прикрывая глаза. Сегодня ему придётся ходить в футболке, а то ненароком кто увидит. Тородоки, возможно, мысленно соглашается с ним, уже в уме перебирая возможные, не особо палённые варианты ношения шарфа летом. Он вздыхает тошно, зарываясь пятерней во взмокшие волосы. — Как-то мы перестарались... — Молчал бы, зебра. Шото переводит уставший взгляд на хмурого Бакугоу, наблюдая за его дрожащими белыми ресницами. Его губы плотно сжимаются. — Ты такая сволочь. — Взаимно. Тородоки понимает бессмысленность этого разговора, когда Катсуки ухмыляется, открывает глаза и смотрит на него с прищуром, не поворачивая головы. Теперь его рот скалится в ухмылке. — Ты разнёс часть своей "территории", хуесос, тупо все превратил в кусочки льда, — Катсуки стоит грустную мину, — Даже того бедного воробья, — он театрально прикладывает руку ко лбу, пытаясь удержать грустное выражение на своём лице, но грубая улыбка все равно расцветает на его лице. Шото молчит и думает, что настроение выше уровня "Так и быть, иди нахуй и больше не попадайся мне на глаза" бывает редко и упускать моменты спокойствия было бы ужасной расточительностью. Ночь на дворе до боли темная и душная, ветер, будто специально налетевший буквально минут двадцать назад, просто разогнал облака и скрылся в неизвестном направлении. Часть фонарей отказалась работать в силу резкого перепада температур, и теперь ученикам первого класса А открывался замечательнейший вид на чудесное звездное небо. Небо, кстати, было и вправду хорошо просматриваемо, потому что, когда пролетела звезда, Тородоки шёпотом попросил: — Ударь молнией чучело рядом со мной. А Бакугоу уже не шёпотом, размахивая руками, начал ему объяснять, кто тут ещё чучело и чмо. Подобные драки по ночам стали, почему-то, чём-то совсем обыденным и расслабляющем. Это помогало решить многие проблемы, найти на некоторые вопросы ответы и просто отключиться от реальности и дать волю чувствам. А ведь чувства и вправду были.