Don't let me be misunderstood

— Я останусь с тобой. Теперь Марк знал, как пахнет смерть. Она пахнет свежим деревом, из которого сделан гроб. Она пахнет красными цветами, что приносят на поминки. Она пахнет стерильной чистотой белой комнаты, в которой только тонкая бесцветная перегородка отделяет этот мир от другого. И смерть насмешливо смотрит на тебя с яркой фотографии, напоминая, что ничего уже не вернуть, не поправить. Что скоро и твой черёд. Смерть скатывалась солёной влагой по щекам ДонХёка, пока они молчаливо стояли перед рамкой, в которую были заключены тени его родителей. Его загорелые щёки, расцелованные и обласканные солнцем, потускнели, а кожа на ладонях стала какой-то серой, с яркими прожилками синих вен. Его глаза были красные и опухшие; его одежда была чёрная, как и его скорбь; его голос звучал надрывом в растянутых в тонкую полоску губах. — Нет, ты можешь идти. ДонХёк всегда был таким. Когда ему было весело, он лип, как банный лист, кружил вокруг тебя хороводы и заполнял своим смехом и несмешными шутками всё вокруг. Но когда ему было плохо, он запирался один в своей комнате и не выходил оттуда часами, днями, неделями, съедая себя живьём. Когда бы Марк ни приходил к нему в гости, он натыкался на закрытую дверь и тишину за ней. Но, несмотря на то, что это было бесполезно, мама ДонХёка всегда благодарила Марка за то, что он пришёл. Она кормила его пирогами, она поила его чаем, она смотрела вместе с ним «Холостяка» и постоянно повторяла: «Спасибо, что дружишь с ДонХёк-и». «ДонХёк-и так много про тебя рассказывает». «Ваша дружба такая трогательная». «Позаботься о моём мальчике». Марк никогда не воспринимал её слова всерьёз. ДонХёк казался ему взрослым, приспособленческим и компанейским парнем: он бы выпутался из любой ситуации. Конечно, его острый язык доставлял ему много проблем, а его наглое поведение бесило всех вокруг, но он был пронырливый, как змея, и переступал через проблемы, словно великан через горы. Он точно не нуждался в том, чтобы Марк о нём заботился. Да и зачем, когда у него были свои родители? — Я не спрашивал тебя, — с нажимом сказал Марк, — я останусь с тобой. — Ну и дурак. ДонХёк закрыл лицо руками и, отвернувшись от Марка, сдавленно зарыдал. Марк сел на колени перед фотографией родителей своего друга и поклонился им до земли. «Не волнуйтесь, я позабочусь о вашем сыне».

***

Смерть всегда приходит неожиданно, к ней невозможно подготовиться. Даже если ты знаешь, что она вот-вот настанет, даже если ты осознанно идёшь к человеку, чтобы поговорить с ним в последний раз, смерть станет ударом, выбивающим почву из-под ног. Для ДонХёка это был удар в спину, после которого его будто парализовало. В тот вечер они с Марком играли в приставку, держа джойстики в испачканных в чипсах руками. ДонХёк даже не сразу ответил на звонок, лишь раз на пятый раздражённо спросил у телефона, что ему от него нужно. Марк тогда не смотрел на ДонХёка: Марк облизывал солёные пальцы и писал сообщение старшему брату с просьбой положить ему денег на телефон. Он обернулся на друга только когда услышал, как джойстик ударился о мягкий ковёр. Мертвецки бледное лицо ДонХёка Марк не забудет никогда. Друга трясло, он лепетал что-то невнятное про родителей, аварию и что-то ещё — больницу, кажется. Он тяжело дышал и едва ли не падал, и Марку пришлось его поддерживать, чтобы он оставался на ногах. Из бессмысленных бессвязных фраз ДонХёка едва ли можно было вычленить что-нибудь, но в его глазах было столько боли, отчаяния и шока, что Марк и сам на минутку растерялся, не зная, как реагировать. Он начал расспрашивать ДонХёка о произошедшем, пытаясь растормошить его, но от его друга можно было добиться только невнятного мычания. А потом ДонХёка переклинило, и он с дикими криками: «Мне срочно нужно в больницу!» — вырвался из чужих рук и ломанулся в прихожую. Холодный воздух ударил их по лицу, когда они выскочили на улицу, забыв про куртки и, кажется, оставив дверь открытой, а телевизор — включённым. Была почти ночь, фонари светили ярко, преследуя их чёрные тени, а светофор горел кровавым пятном, когда они перебегали дорогу под аккомпанемент сигналящих машин. Они бежали почти вслепую, плохо понимая, где находится больница, которая им нужна, и Марку стоило невероятных усилий уговорить ДонХёка притормозить, чтобы настроить навигатор. Клубы выдыхаемого пара обвивали лицо ДонХёка, свет фонарей отражался в его слезящихся глазах, его ноги нервно переминались на асфальте, а пальцы Марка окоченели на морозе, и он минут десять не мог правильно вбить адрес. Возможно, именно из-за этого они опоздали. Возможно, из-за того, что не взяли трубку в первый раз. Когда они прибежали, их уже ждал врач, говорящий что-то про «ужасная авария», «был взрыв», «мы сделали всё, что могли». А дальше Марк не помнит, дальше всё как в тумане. Только ДонХёк орал как резаный, будто очнувшись от летаргического сна, и рыдал, сгибаясь пополам, прислонившись спиной к стене. Марк очень хотел уйти и сделать вид, будто это всё его не касается. Но он не мог. Потому что тогда ДонХёк остался бы совсем один. После этого весёлый и жизнерадостный ДонХёк стал далёким отзвуком прошлого себя. Один его вид был мучителен для Марка, но он вновь и вновь приходил к порогу чужой квартиры, сжимая в руке шуршащие пакеты с едой, ведь если он не покормит ДонХёка, его никто не покормит. Марк с ужасом наблюдал за тем, как по дому его друга туда-сюда сновали люди, говорили про организацию похорон, спрашивали про родственников, про банковские счета. ДонХёк неподвижно сидел в гостиной и никому не отвечал. Марка просили поговорить с ним, но и он не удостаивался даже взгляда. ДонХёку было плохо из-за всей этой ситуации — Марк это прекрасно понимал, но ещё он понимал, что не может позволить себе вот так вот бросить друга на произвол судьбы. Когда похороны были организованы, банковский счёт узнан и оказалось, что прочих родственников, кроме погибших, у ДонХёка и не было вовсе, пошли разговоры о детдоме. И Марк запоздало осознал, что надо действовать быстро. Пока ДонХёк глотал молчаливые слёзы, рассматривая фотографии родителей с телефона, Марк не смыкал глаз, думая о том, насколько далеко он может зайти в своём стремлении помочь. Он отупело смотрел на раскрытую тетрадь с нерешёнными задачами по математике, и думал о том, как его родители отреагируют на такую просьбу, как к его предложению отнесётся ДонХёк, и сможет ли он сам справиться с грузом, который собирался взвалить на себя. Когда мягкий свет лампы стал действовать усыпляющее, а цифры перед глазами поплыли, у него в ушах зазвенело. Он вспомнил младенческий плач, детскую и взрослую ругань, истерики, ободранные серые обои и отвратительную безвкусную кашу, которую хотелось выблевать сразу после глотка. Марк вздрогнул; цифры перед глазами снова стали чёткими. Он схватил телефон и, несмотря на позднее время, позвонил по знакомому номеру. Когда Марк спросил ДонХёка, согласен ли он быть усыновлённым его родителями, ДонХёк просипел: «Да», — и это было впервые за долгое время, когда Марк снова услышал голос друга. Время не останавливается после смерти. Оно всё так же течёт, будто ничего и не было, и через неделю ДонХёк как ни в чём не бывало вновь сидел за своей партой через ряд от Марка и спал, улёгшись на учебнике географии. Марк смотрел на проплывающие мимо облака, задумчиво стучал карандашом о тетрадку и думал, правильный ли выбор он сделал. Он каждый вечер звонил родителям, спрашивался о состоянии дел, они заверяли его, что усыновление идёт полным ходом, и говорили ни о чём не волноваться. Они никак не комментировали своё решение. Марк чувствовал себя отвратительно. В начале апреля папа прилетел в Корею, чтобы юридически оформить все документы и дождаться решения суда. Он хотел встретиться с ДонХёком, но тот постоянно отказывался, ссылаясь на то, что слишком занят. Через две недели папа уехал из страны полноправным опекуном ДонХёка, но они ни разу не видели друг друга вживую. В школе никто не знал о смерти родителей ДонХёка, а сам парень вёл себя как обычно. Всё так же отпускал тупые шуточки на уроках (но не так энергично), всё так же дурачился на переменах (но без огонька), всё так же пищал с одноклассниками, смотря новые клипы «TWICE» (но ему явно было плевать). Только когда он шёл домой с Марком, он затихал, смотрел по сторонам и даже не трудился вынуть наушники из ушей. Марк смотрел себе то под ноги, то в упор на друга, и поверить не мог, что они скоро они будут фактически... братьями? Это было странно. Они не были друзьями детства, они не познакомились в началке, они знали друг друга около года, может, чуть больше. Но их дружба не была алкоголем, чтобы её качество измерялось годами. Марк никогда не думал о ДонХёке с излишними сантиментами, присущими девушкам, никогда даже в мыслях не называл его «родственной душой» и никогда не собирался чем-то жертвовать ради него. С ДонХёком просто было здорово и легко (Марку этого не хватало), с ДонХёком просто было непривычно и ярко, ДонХёк просто был его единственным близким человеком в фантомном Сеуле, и сейчас они будто поменялись ролями. Только Марк с ролью хорошего друга справлялся из рук вон плохо. Весна подходила к концу, кроссовки скрипели о нагревающийся асфальт, Марк и ДонХёк завалили почти все экзамены, кроме поступления в новую школу (но там не нужна была математика). Марк запинался, сжимая листок с результатами в ладони, пока сбивчиво объяснял родителям, почему у него такой низкий балл по всему, и папа заверил его, что сынок получит леща, когда приедет в Таиланд. Таиланд. Прекрасное место с замечательным климатом, чистым морем и белыми-белыми пляжами. Место, где острая еда горела на языке, где люди улыбались прохожим, где позвоночник выгибался дугой в поклоне, а голова касалась пола, выражая почтение Будде. Таиланд — место, где жили его родители. Марк переживал за ДонХёка, ведь тот выглядел хмурым и недовольным, когда узнал, что билеты куплены, а поездка запланирована на двадцатые числа мая. ДонХёка даже не радовало то, что он пропустит несколько месяцев школы. Ему явно претила перспектива провести всё лето вдали от Родины, с какими-то непонятными людьми, которых он ещё ни разу не видел и которых видеть не хотел. До ДонХёка, похоже, начало доходить, на что он согласился; но дороги назад уже не было. Этим Марк успокаивал себя, утрамбовывая вещи в чемодан. — Какие они, твои родители? Мальчики сидели в самолёте и ждали вылета. Была жара, кондиционер больше шумел, чем спасал, и люди вокруг суетились, разыскивая свои места и заталкивая вещи в верхние полки. ДонХёк смотрел в круглое окошко самолёта, его поза была расслабленной, но что-то в нём ощущалось напряжённым и шатким, как будто вытянутая пружина. Он никогда раньше не разговаривал с Марком о своих новых родителях. Марку было стыдно заставлять друга проходить через всё это. — Они хорошие люди, — неопределённо ответил Марк, поднимая глаза на вставшую перед ним стюардессу, — ты полюбишь их. ДонХёк ничего не ответил. Стюардесса начала инструктаж.

***

Пока ДонХёк с безразличным к миру видом рылся в телефоне, Марк, вставая на мыски и высоко задирая голову, пытался найти своего отца среди толпы. Отыскать кого-то среди пёстрой палитры маек, шорт, футболок и смешанных в одно пятно лиц (да, у Марка были проблемы со зрением) было практически невозможно, поэтому Марк страдальчески вздыхал, сжимая крепче ручку чемодана. Двое мальчишек, стоящих прямо посреди прохода, откровенно мешали всем вокруг, и Марк, которого несколько раз чуть не унесло течением толпы, был вынужден прибегнуть к последнему оружию:отпустив ручку чемодана (что было опасным, ведь его тоже могло унести), он растянул указательными пальцами глаза, чтобы начать хотя бы чуть-чуть различать своих собратьев-азиатов. Выглядел он при этом по-дурацки (и по-расистски), если не сказать убого, но Будда милостив, и на него никто не смотрел. Никто. Кроме ДонХёка. — Боже, что за неудачник? — Марк вздрогнул и стал старательно делать вид, что просто протирает глаза. — Зачем ему такой большой плакат? Он что, айдолов встречать собрался? Осознав, что речь шла не о нём, Марк внутренне выдохнул. Желая разделить недоумение друга, он, приготовив колкую фразу, посмотрел туда, куда показывал ДонХёк. Вот чёрт. Марк внутренне взвыл, даже не пытаясь бороться с желанием побыть пристыженным страусом и спрятать голову в бетонном основании. Как будто могло быть иначе. Кем же ещё мог оказаться «неудачник», как не отцом Марка? Человек, которого весь мир называл Джонни Со, а Марк просто — папой, был высоким, плечистым и в стильных солнцезащитных очках. Он прекрасно разбирался в моде, но почему-то именно сегодня он решил напялить на себя футболку с фотографией Марка и его брата, соединяющих ладони в сердечко (как будто они и не братья вовсе, а любовники какие-то). Но это ещё полбеды. Шкала стыда Марка треснула, как градусник в духовке, когда в руках родителя он увидел огромный плакат с криво написанным на нём «MARK’S DADDY» и кучей сердечек всех цветов радуги. Ладонь Марка с громким шлепком ударилась о лоб. ДонХёк снова зарылся в свой телефон, отказываясь проявлять любые признаки социального существа. Обречённый, Марк потянул недоумевающего ДонХёка за рукав футболки и поплёлся к отцу, старательно подавая тому знаки, чтобы он опустил, наконец, эту срамоту. Отец, увидев родное чадо и его друга, обрадовано замахал им руками, но плакат опустил. Только Марк расслабился, как в воздух взмыла следующая надпись «WELCOME TO DREAM FAMILY», и сияющий взгляд родителя устремился на бредущего рядом с Марком ДонХёка. ДонХёк любезности не оценил, но ничего не сказал. За него всё сказало выражение его лица: в последний раз Марк видел ДонХёка таким, когда они случайно наткнулись на гей-парад в центре Сеула. Но Марк был согласен: его отец мало чем отличался от разряженных в разноцветное тряпьё геев. — МинХён-а, волосы, как макароны! Папа раскрыл свои объятия, желая заключить в них сына, но тот лишь смущённо растрепал свои когда-то высветленные волосы (теперь, слава Будде, снова чёрные, потому что он больше не делает глупостей на спор), старательно стреляя глазами в сторону ДонХёка, который смотрел на мужчину, как моралфаг на потенциального педофила. Хорошо, что отец понимать намёков и читать по лицам никогда не умел, поэтому подвоха не заметил. Вместо этого он подставил кулак, чтобы поприветствовать сына, как в старые добрые времена. Увидев, насколько родитель рад его видеть, Марк тоже смягчился — стукнул своим кулаком по чужому, а потом прерывисто обнял отца, хлопая его по спине. ДонХёк снова уткнулся в свой телефон, но Марку было всё равно. — Мы тебя уже не ждали: думали, в Сеуле останешься. — Именно поэтому ты надел эту ужасную футболку и нарисовал эти плакаты, — Марк усмехнулся, кивая на листы ватмана, зажатые у Джонни в руках. — А это я для того, чтобы ты со своей куриной слепотой увидел меня. — Не помогло. — В следующий раз сделаю ещё больше. — Ну уж нет, — Марк рассмеялся, чувствуя, что он наконец-то вернулся домой. Отец хлопал его по плечу, улыбаясь, и Марк почти забыл, что прибыл сюда не один. Во время трогательного воссоединения отца и сына ДонХёк старательно делал вид, что он не с ними. Для правдоподобности образа он даже надел наушники и сделал такое лицо, чтобы никому в жизни не пришло в голову, что он может иметь хоть какое-то отношение к этой сопливой парочке, сталкивающейся кулаками, как будто им до сих пор было пять. Две пары глаз в упор уставились на ДонХёка, не зная, что делать. ДонХёк не обратил на это никакого внимания. — Эм, это н-мо-мой папа, — почему-то заикаясь, сказал Марк, когда друг наконец-то вынул наушники и вернулся в реальный мир, — Джонни Со. Пап, а это... — Подожди, я знаю, — Джонни выставил руку вперёд, заставляя сына замолчать. И, театрально кривляясь, чтобы изобразить напряжённую работу мозга (которой(-ого?), конечно, не было), обратился к ДонХёку: — ДонХук, да?! ДонХёк даже не пытался скрыть своего презрения. Марк очень сильно хотел провалиться под землю. — ДонХёк, пап, он ДонХёк... — Как ДонХёк?! — на лице у Джонни было написано неподдельное удивление, как будто это не он недавно подписал огромную кипу бумаг с этим именем. — А я уже настроился, что у нас в семье один брат будет бить хуком справа, а другой добивать хуком слева! Джонни застыл, ожидая положительную реакцию на его искромётную шутку, но... Нет. — Ты пытался, — Марк похлопал отца по плечу, проходя мимо него к выходу, — где машина? ДонХёк, не говоря ни слова, поплёлся вслед за другом. На улице стояла жара, как будто им было недостаточно пожара смущения, разгоревшегося между ними. Марк не думал, что этот день будет настолько кошмарным.

***

Кондиционер в машине несколько охладил атмосферу между ними, а бессмысленный трёп Джонни разбавил неловкую тишину. Папа постоянно спрашивал ДонХёка о всякой фигне, типа, за какую футбольную команду он болел, и на каналы каких ютуберов был подписан. ДонХёк что-то невнятно отвечал, больше слушая музыку в наушниках, чем взрослого, а Марк просто наслаждался видом из окна. Они проезжали мимо храмов с позолоченными крышами, мимо многоэтажных монстров из стекла и железа, мимо сочных зелёных пальм и полуголых тайцев с зонтиками наперевес, и Марк понимал, насколько сильно он соскучился по этому месту. Он прожил здесь три года, фотографируя местную флору и топая зимой в шлёпках в школу. Он ходил в футболках круглый год, он ел мороженое после уроков, он смешивался с толпой туристов на солнцепёке и наслаждался влагой в сезон дождей. Когда-то он и подумать не мог, что покинет Таиланд. Сейчас он не мог поверить, что снова вернулся сюда. Он уехал в Корею год назад учиться музыке — мол, хотел выступать на сцене, говорил что-то о мечте, о многотысячных залах. Говорил красноречиво и убедительно, и ему сказали: хочешь — давай. Езжай. Лети. И Марк выпорхнул из Таиланда, этакий птенец из гнезда, но он не летел в неизвестность: куда бы он ни шёл, невидимая родительская рука направляла его. Ему сняли квартиру рядом с местом, где жили корейские друзья Джонни, которые приходили его навещать. Ему оплатили репетиторов по гитаре и вокалу, чтобы он мог заниматься. Ему дали установку через год поступить в SOPA*, в противном случае Марк должен будет вернуться в Тайланд, и единственная сцена, о которой он сможет мечтать, это шоу трансвеститов. Марк рыдал, пока ехал в аэропорт, рыдал, пока летел в самолёте, и его первый месяц в Корее — это реки, нет, океаны слёз. А потом он встретил ДонХёка, и стало легче. ДонХёк тоже мечтал о сцене, тоже мечтал о залах и овациях, тоже нёс откровенную чушь, и это их сблизило. Пока решимость Марка таяла церковной свечой, ДонХёк горел, как солнце, неиссякаемым пожаром. Он буквально притащил Марка на треклятый экзамен, он буквально заставил его поступить. Если бы ни он, у Марка бы ничего не вышло. А потом солнце потухло. Пока ДонХёк спал, пуская слюни на обивку сидения, Марк разговаривал со своим папой. Они обсуждали жизнь младшего в Корее, вспоминали добрым словом друзей Джонни и травили про них шуточки, раскрывая все нелепые ситуации, которые им удалось с ними пережить. Потом Джонни долго рассказывал про одержимость ТэЁна уборкой, из-за которой он с Тэном постоянно ругался, потому что: «Я устал убирать за вами всё это дерьмо!» Рассказывал так же про его, ТэЁна, девушек, которые приходили к ним толпами, но не задерживались больше двух недель. Марк смеялся, когда услышал про то, что Тэн подсел на «EXO» и «даже ходил к ним на концерт», так что теперь все его клиенты были вынуждены разучивать «Overdose» и разминаться под «Baby, don’t cry». — Тебе нравятся «EXO»? — спросил Джонни, смотря в зеркало заднего вида. — Ну так... — неопределённо ответил Марк. — К концу лета ты их возненавидишь. В это время в Таиланде сезон дождей: пока они ехали, ливень трижды барабанил по стёклам их машины, а небо клубилось где-то в высоте серыми грозовыми облаками. Марк любил тайское лето: любил прохладу и свежесть после дождя, любил гулять под зонтиком и без него, любил играть в футбол на мокрой траве и полное отсутствие туристов он тоже обожал. В Корее все боялись дождя: жизнь замирала, когда первые капли разбивались об асфальт, но здесь всё было по-другому, и Марку нравилось это. Их путь лежал к пригороду Бангкока, где у родителей Марка был свой дом с очаровательным задним двориком, где в хорошую погоду папа проводил занятия танцами, а Марк и ТэЁн играли в футбол. У них было много места: это позволяло им часто принимать у себя гостей, и с тех самых пор, как они переехали в Таиланд, у них нон-стопом кто-то жил, обедал, бывал проездом и: «Зачем бронировать отель, когда можно перекантоваться у друзей?» Жизнь кипела в их деревянном двухэтажном доме, и лицо Марка озарила улыбка, когда он увидел большое белое полотно с приветственной надписью: «ШОУ ТРАНСВЕСТИТОВ ЖДЁТ ТЕБЯ, ЛУЗЕР». — Но я же поступил! — со смехом возмутился Марк, тыча пальцем в растянутую между баскетбольным кольцом и водосточной трубой надпись. — Не волнуйся, это Тэн про себя. Когда он дефилирует по дому в халате или спортивном костюмчике, это то ещё представление леди-боев, — Джонни выпятил губы уточкой и расставил пальцы, имитируя чужую походку. — А бесконечные девушки ТэЁна выступают в качестве приглашённых звёзд. Марк смеялся так громко, что разбудил ДонХёка. Понадобилось несколько минут, чтобы растормошить друга и вытолкнуть его из машины, и всё это время внутри Марка тонкой нитью удовольствия звенело напряжение. С одной стороны, ему уже не терпелось увидеть домашних и наконец-то ощутить себя дома, а с другой, он прекрасно понимал, насколько некомфортно было ДонХёку в незнакомом обществе, и старался поддержать друга как мог. — Всё будет хорошо, — шепнул Марк понурому ДонХёку, пока они пересекали лужайку на пути к порогу, но ДонХёк только кивнул и даже не посмотрел на Ли. Только когда Марк почувствовал запах тайской еды и услышал знакомые переругивания, он впервые действительно осознал, что он дома. — Мы вернулись! — прокричал Джонни, как только закрыл за мальчиками дверь, но никто не ответил ему и даже не потрудился выйти к ним в прихожую, чтобы поприветствовать. — Тэн и ТэЁн очень любят друг друга, — сбивчиво шептал Марк на ухо разувающемуся ДонХёку, хотя тот и не проявлял никакого видимого интереса, — когда они заняты друг другом, они забывают обо всём на свете. В подтверждение словам Марка из глубины дома послышался грохот, топот и новая порция ругани, из-за которой Джонни с криком: «Папочка пошёл разбираться!» — резво направился прямо по коридору. Когда Марк и ДонХёк, неуверенно переминаясь, зашли в светлую гостиную, перед ними предстала потрясающая картина: Джонни, примирительно расставив руки, стоял между двумя парнями, вооружёнными подушками и явно готовыми убивать. Один из них точь-в-точь был повзрослевший мальчик с футболки отца, только с высветленными в серебряный волосами. А второй — низкий и очень худой таец в спортивной майке и шароварах, явно купленных где-то на индийском рынке. Оба парня были вооружены подушками и пытались как-нибудь обогнуть башню Джонни таким образом, чтобы достать соперника, но при этом остаться невредимыми. — Ты никогда не делаешь того, о чём я прошу! — на тайском начал ТэЁн, брат Марка, серьёзный парень с футболки, делая беспорядочный выпад подушкой, который настиг не ту мишень: Джонни вскрикнул и схватился за бок. — Да ладно! — вскинул руками второй — Тэн, который стоял к мальчикам спиной. — А приставку на день рождения, стало быть, не я тебе подарил, а Будда в корзинке принёс. Не наглей, малец! — удар подушкой, на этот раз умело отражённый Джонни, на которого никто не обращал внимания. — Окей, иногда ты всё-таки выполняешь мои просьбы. — Тэн вскинул голову и сдавленно зарычал, замученный несправедливыми претензиями к своей персоне, а ТэЁн между тем продолжал: —Но ты не ценишь мой труд. Я убирался весь день, а ты здесь насвинячил. — Да я же просто чашку на кофейном столике оставил! — негодующе воскликнул Тэн. — Ты мог бы её убрать! — Не мог бы, я хотел допить свой утренний кофе! — Ты никогда его не допиваешь! — А тебе-то какая разница?! — гневно воскликнул Тэн, не выдержав. — И вообще, это мой дом: где хочу, там и свинячу. А ты бы лучше с таким рвением танцевал, с каким убираешься, а то похож на Пиноккио: двигаешься, как деревяшка... — прогнувшись под невиданным углом, Тэн кинул подушкой в ТэЁна, попав белобрысому парню прямо по лицу. После чего, недовольно пыхтя, развернулся и: — Марк, детка, ты вернулся! Тэн, раскрывшись для объятий, расплылся в солнечной улыбке, и Марк радостно поспешил навстречу обнимашкам. На заднем фоне ТэЁн продолжал ворчать: — Значит, младшенького он «деткой» называет, а меня никак иначе, кроме как «иждивенец» и «спиногрыз»!.. — Он не так далёк от правды, — хохотнул Джонни, ничуть не смущаясь недовольного взгляда сына. — Может, если бы ты не компостировал мне мозги своей «маленькой уборкой», я бы тебя словами поласковее обзывал, — незамедлительно отозвался Тэн. А потом ловко сменил объятия младшего сына на захват головы руками, и, улыбаясь, проворковал: — Ты почему такие низкие результаты за экзамены получил? Мы для того тебя в Корею отправили, чтобы ты там прохлаждался? — Пусти, пап, я всё объясню, — по привычке отвечая на корейском, Марк громко смеялся, пытаясь выбраться из хватки: он прекрасно знал, что Тэн несерьёзно, ведь его никогда не заботила учёба детей, пока она не касалась действительно важных вещей: танцев, например. Да и захват у Тэна был не шибко жёстким, чтобы воспринимать это как-то иначе, кроме как в шутку. — Пап? — голос ДонХёка прервал всеобщий смех и радостную атмосферу. Марк ругнулся про себя: он совсем забыл про друга. — Ты назвал его папой? Но я думал... — ДонХёк растерянно посмотрел на Джонни, а потом перевёл взгляд на Тэна. Такого расклада он явно не ожидал. — Да, — Марк неловко почесал затылок, вставая рядом с низким тайцем в неуклюжей позе, будто не до конца определился, как должен вести себя в подобной ситуации. — ДонХёк, знакомься: вон там мой старший брат ТэЁн, — ТэЁн кинул короткое «Привет» и принялся за поправление подушек на диване, — а это — мой второй папа Тэн. — Вообще, Читтапон Личайяпорнкул, — Тэн широко улыбнулся и на западный манер протянул ладонь для рукопожатия, но ДонХёк только уставился на неё, как баран на новые ворота. — Не бойся меня, я не злой, если не заставлять меня убираться. — Или если ты не Ли ТэЁн. — Тэн состроил недовольную рожу, стоило его старшему сыну подать голос, а Марк неловко рассмеялся. — Но поскольку ты не я, репрессии тебе не грозят. — Девочки, не ссорьтесь, — примирительно сказал Джонни, беря ТэЁна за плечи и подводя его к остальной части семьи, стоящей напротив молчаливого ДонХёка, — а вообще, я заметил одну интересную вещь: Тэн, у наших совершенно разных детей одинаковые фамилии: Ли ТэЁн, Марк Ли и Ли ДонХу... — ДонХёк, — в унисон поправили его три голоса: даже ТэЁн уже запомнил имя новоиспечённого брата. — Да, ДонХёк, всё никак не могу оправиться от разочарования, такой каламбур потерян, — Тэн весело хихикнул и стукнул мужа кулаком в грудь, а их дети синхронно вздохнули: они не любили странные повадки своих родителей. — Так вот, у них у всех фамилия Ли. Отвечаю, это было братство, созданное на небесах! Это было гипернеловкое заявление: Марк чуть не сгорел со стыда, когда увидел пустой, ничего не выражающий взгляд друга, а ТэЁн принялся бурчать что-то про «гейские флюиды» и «старпёрские шуточки». С тем, что когда-то их батя был первым перцем на деревне и теперь ему хотелось быть таким же крутым отцом, как и мачо-мэном, дети примирились уже давно. Им пришлось, потому что иначе присутствие Джонни на всех их школьных мероприятиях и днях рождения было просто невозможно пережить (количество «офигенных» шуток на них зашкаливало, с чем справиться можно было лишь двумя путями: либо познав дзен, либо выпив несколько рюмок валерьянки). Но была вещь, с которой смириться было трудно: похоже, даже в почти сорокалетнем драндулете их папа Тэн видел шикарную спортивную тачку, и потому до сих пор реагировал на приколы Джонни так, как будто они были смешными. — Определённо! — рассмеялся Тэн, старательно не замечая осуждающего взгляда ТэЁна: родители Ли были настолько идеальными и нежными, что аж сахар на зубах скрипел. — Братство, наверное, проголодалось в дороге. Может, перекусите чем-нибудь перед ужином? — Да, спа... — Нет, не стоит, — ДонХёк резко прервал Марка: не нужно было быть экстрасенсом, чтобы увидеть, что он был чем-то недоволен и расстроен. Это насторожило Марка. — Где я буду спать? Семья удивлённо переглянулась, но никто ничего не сказал. Пусть их дом был довольно большим, и спальных мест в нём было более чем достаточно, ДонХёка решили поселить в одну комнату с Марком, подумав, что вместе парням будет легче свыкнуться с новой обстановкой. Раньше Марк был бы рад такому решению: это очень здорово, делить одну комнату с другом и проводить много времени вместе с ним. Но чем выше Марк поднимался по лестнице, тем больше ему казалось, что это плохая идея. Тем более что ДонХёк чуть дырку у него в спине не прожёг, пока они, кряхтя, затаскивали тяжёлые чемоданы наверх. Марку было невероятно стыдно перед другом за всё это представление, устроенное его семьёй. ДонХёк сейчас и так чувствовал себя не лучшим образом, ему нужен был покой и поменьше потрясений. Марк боялся, что вид любящей полной семьи расстроил его друга и напомнил ему об ужасной потере, но он не мог ничего с этим сделать. Он только надеялся, что все вместе они помогут ДонХёку побыстрее оправиться от своей трагедии и смогут сделать его хотя бы капельку счастливее. Комната Марка почти полностью изменилась: в ней остались только его шкаф, обклеенный наклейками с Человеком-пауком и синтезатор, стоящий у стены. В остальном это больше не было его местом: это было совместным обиталищем двух братьев — Марка и ДонХёка Ли. Две кровати, две тумбочки, один длинный стол с двумя стульями на колёсиках: всё как в фильмах про близнецов, где вещи братьев такие же похожие, как и они сами. — Раскладывайся, — начал говорить Марк, с громким звуком расстегивая свой чемодан, — здесь не так много места, но это на время... Звук захлопнувшейся двери заставил Марка крупно вздрогнуть и выронить из рук зарядку для телефона. Окна были зашторены тяжёлыми синими занавесками, свет выключен, дверь плотно закрыта. Марк с ДонХёком стояли в гнетущей полутьме, и из их разлитых по полу теней пыталось вырваться нечто, копившееся в их душах с того самого дня, о котором они никогда не говорили, но всегда молчали. Марк всеми силами пытался избежать разборок, но они были неминуемы, потому что когда люди слишком долго молчат, они перестают понимать друг друга. Марк с ДонХёком не понимали друг друга уже давно. — Как ты мог?.. — дрожащий голос ДонХёка заставил Марка напрячься. Он медленно встал, но обернуться не спешил: интонации друга звучали угрожающе. — Как ты мог впутать меня в это дерьмо?! ДонХёк не сорвался на крик, нет. Но в его звонком, как металл, голосе было больше боли и злости, чем в самом душераздирающем крике. Марк не видел друга, но слышал, как его разрывало на части, словно его грудина была вратами Ада, содрогающимися от натиска тысячи демонов-слов, которые так давно желали выбраться наружу. Марк давно чувствовал эту дыру в ДонХёке, но всё никак не мог понять: — Что не так? — тихо, но твёрдо спросил Марк, не желая давать другу повода сорваться (и себе заодно). — Объясни мне, я не понимаю. — Не понимаешь?! — голос ДонХёка стал почти истеричным. Марк почувствовал чужое приближение и обернулся: в этот же момент чужой палец уткнулся ему в грудь, вынуждая отступить назад. — Тогда объясни мне, почему ты не сказал мне, что твои родители... педики?! Марк застыл, не желая более поддаваться чужому давлению. — Что ты... как ты назвал моих родителей?.. — Марк не мог поверить своим ушам. ДонХёк, верно, вконец обезумел, если позволял себе так высказываться. — Как ты можешь?.. Как у тебя язык повернулся? Извинись немедленно! — За что? Я сказал правду! Педики — они и в Таиланде педики, так какая разница? — Слово «педики» оставь для мудаков, — зло процедил Марк, еле сдерживая себя, — а мои родители любят друг друга, и они тебя, неблагодарного засранца, спасли от детдома! Так что выбирай выражения! — Я в одном доме с извращенцами, мне не до выражений! — в сердцах воскликнул ДонХёк, пиная ножку стула; тот с грохотом повалился на пол. Марк почувствовал непреодолимое желание точно так же выпнуть ДонХёка в окно. — Но хуже всего ты! Что?.. — Я?.. — шокированно спросил Марк, указывая пальцем на себя. Обвинение друга настолько ошарашило его, что он даже забыл про свою злость. — Но что я сделал? — Ты знал! — ДонХёк уже даже не кричал: его голос дрожал, как будто он сейчас зарыдает, а его самого медленно накрывала истерика. — Ты знал, что твои родители—геи, но всё равно привёл меня сюда, и даже не предупредил меня. Ты хуже всех, Марк. Как ты мог?.. Марк чуть не упал. Он почувствовал, как земля уходит из-под ног, и ему пришлось ухватиться руками за стол, чтобы не встретиться спиной с острым деревянным краем. Он был готов ко всему: к тому, что он окажется виноват в том, что ДонХёк не попрощался с родителями; к тому, что он напоминал другу об утрате; да даже к обвинениям в том, что он был за рулём той машины, из-за которой произошла авария! Но он даже и представить себе не мог, что дело окажется в том, что оба его родителя — мужчины. — Я... Я не думал, что это важно, — почему-то начал оправдываться Марк, когда услышал, как ДонХёк шмыгает носом, — они такие же люди, как и все, ничего особенного... — Они не нормальные люди, ты понимаешь? — начал объяснять ДонХёк. Даже в полутьме было видно, как капают слёзы с его подбородка, и Марка начало штормить: он перестал понимать, что должен чувствовать и как реагировать на слова и поведение друга. — А я хочу нормальных родителей, своих родителей, понимаешь?.. — Понимаю, конечно, я понимаю, — Марк начал осторожно приближаться к другу. — Давай... Давай, ты успокоишься, и мы пойдём, поставим фотографию твоих родителей на самое видное место и помолимся за их благополучие... — Я не пойду туда! — ДонХёк оттолкнул руки Марка, которые пытались взять его за плечи: он тяжело дышал, его плечи затряслись, как будто его бил озноб. ДонХёк обессиленно опустился на пол и дал волю тихим рыданиям: — Я-я хочу домой, за-зачем ты меня сю... да привёз-з?.. — Я думал... — поражённо сказал Марк, но тут же осёкся: а о чём он думал? Чего хотел добиться, привезя своего друга в чужую страну и, фактически, насильно связав его с собой узами родства? Что же за дерьмо он натворил?.. — Я обещал твоей маме позаботиться о тебе, и я решил, что здесь тебе будет лучше, чем в детдоме... — А меня т-ты спросил? С-спросил чего.. чу я? — ДонХёк надрывался; после второй фразы он закашлялся, и Марк, испугавшись за друга, кинулся к нему, но был в очередной раз оттолкнут. — Даже в детдоме... было бы л-лучше, чем з-зд...сь, — слабым голосом закончил ДонХёк, и, сжав пальцами покрывало на кровати, изогнулся в страшном кашле. — ДонХёк, послушай, я... — Уходи! — ДонХёк, я... — УХОДИ! Марк шёл на кухню, шатаясь, будто вокруг был густой туман и он не видел направление, выбранное им. Услышав голоса родителей, их смех и ворчливые причитания старшего брата, Марк облокотился о стену и, зарывшись в ладони лицом, медленно съехал на пол. У него жутко кружилась голова, его тошнило, а руки дрожали. Буквально за деревянной перегородкой его семья ждала его на ужин, шутила, готовила вкусности по случаю его возвращения, а он сам видел только зарёванное лицо ДонХёка и не мог избавиться от звенящего в ушах мерзкого «педики». Настолько громкого, что это заглушало голоса его родителей. Он раньше совсем и не понимал, каким большим эгоистом был. Действительно, как он посмел втянуть всех этих людей в свою маленькую авантюру, разросшуюся до масштабов катастрофы? — ДонХёк сегодня не будет ужинать с нами, — проговорил Марк, накладывая себе в тарелку Пад Тай и стараясь выглядеть при этом спокойно и непринуждённо, — он устал с дороги, хочет поспать. — Ну ладно, — пожал плечами Тэн, засовывая себе в рот горсть Сом Тамма, — нам больше достанется. Никого не волновало, что ДонХёк не будет с ними есть. Он был чужим в этом доме, как напросившийся гость, которого все были вынуждены терпеть. Сама мысль о том, что в такой тёплой атмосфере ДонХёк будет чувствовать себя лишним, причиняла Марку невероятную боль. Но ещё хуже он начинал чувствовать себя от осознания того, что это, похоже, была его вина. Марк отложил в сторону палочки и зарылся лицом в ладони. — Приятель, что с тобой? — обеспокоенно спросил Джонни, заметив притихнувшего сына. — Ты, часом, не заболел? — Вы простите меня... — сказал Марк, шмыгая носом и потирая ладонями глаза, а потом добавил: — Я просто устал. Сидящие за столом переглянулись. — Покушай, тебе полегчает, — не найдя ничего лучше, ТэЁн стал накладывать брату в тарелку еду, — вкусная еда придаст тебе сил. — Попробуй Кай Джи Му Сап, — тут же подсуетился Тэн, перетаскивая палочками блюдо в тарелку сына из своей, — я сам готовил. — Да ты только смесью рис залил. — А ты только языком чесать и горазд. — Я встречал нашего сына в аэропорту!.. Марк расстроенно смотрел в полную еды тарелку. У него совсем пропал аппетит.

***

Тэну нравилось смотреть на чужие страдания. Каждый день он вставал в шесть утра, принимал душ, делал дыхательную гимнастику и растягивал свои затёкшие за ночь мышцы. Он задумчиво смотрел на людей, проходящих мимо их дома за живой оградой, вспоминал, что и у кого должен сегодня вести, и, сидя на продольном шпагате, проверял обновления Инстаграма. Потом он делал парочку фотографий на лоне природы, пил кофе и включал музыку. А дальше начинался Ад. Утро ТэЁна и Марка больше напоминало спартанский подъём, чем пробуждение обычных школьников. Их папа воображал себя тренером олимпийской сборной: он обходил их комнаты со свистком, бескомпромиссно хлопал дверьми и, если они через десять минут не притаскивали свои сонные туши на задний двор или в гостиную, выволакивал их туда силой. Будни, праздники, выходные — все дни братья Ли встречали одинаково: зарядкой. В первое же утро после прибытия из Кореи Тэн погнал детей на задний двор, где они с восьми утра интенсивно растягивались под песни Lana Del Rey и «Pentatonix» (и «EXO», куда без них). Они воображали себя птицами, зверями, сверхлюдьми, растягивая своё тело, как канат, чтобы каждая мышца напряглась, отзываясь сладкой болью. Они садились на шпагат, вставали на «мостик», делали «колесо», и всё это сопровождалось недовольными причитаниями папы о том, что «вы совсем не стараетесь, ТэЁн, прогнись сильнее, я знаю, ты можешь». Марк не знал, как относиться к подобным занятиям, хотя, наверно, он не относился к ним никак: для них с ТэЁном это было делом настолько же привычным, как чистить зубы. И делали они это так же машинально, как и все другие ежедневные дела. Наверное, Марку и ТэЁну просто повезло, ведь они были достаточно гибкими для того, чтобы без затруднений выполнять все упражнения папы (хотя иногда он требовал от них невозможного). Вот Джонни, например, был негнущимся, как старое трухлявое полено, которое готово рассыпаться от любого неверного шага в сторону. Когда он присутствовал на растяжке, она всегда сопровождалась криками и мольбами о пощаде, потому что Тэну всегда казалось, что «ты недостаточно тянешься, расслабься, я помогу». Расслабиться у Джонни не получалось: он бил кулаками о землю, вырывал траву, а однажды даже зарыдал (это был единственный раз, когда Тэн признал, что переборщил). После того случая отец всеми правдами и неправдами избегал появления на зарядке: уходил на работу пораньше, готовил завтрак, притворялся смертельно больным и использовал прочие приёмы, изученные ещё в старшей школе. Но в дни, когда Джонни «прогуливал», их занятия проходили спокойно и безмятежно. Пока не появился ДонХёк. Легендам реслинга бы пришлось подать в отставку, если бы они увидели, как рьяно Тэн боролся с ДонХёком, выволакивая его из дома на задний двор. Столько ругани и насилия Марк не видел за всю свою жизнь. Его друг отчаянно не понимал, почему он должен был принимать участие во всеобщем помешательстве и тоже делать зарядку, а Тэн, параллельно матерясь на тайском, обещал ему, что «ты поймёшь, когда почувствуешь это». Кто ж знал, что под «этим» Тэн имел в виду адскую боль в мышцах, когда, позабыв о том, что в мире существуют люди-табуретки, он чуть с размаху не посадил ДонХёка на шпагат. ДонХёк орал так, что у Марка нутро похолодело и уши свернулись в трубочку, потому что стон друга был больше похож на фальшивую «ля» второй октавы. Упражнения, которые Марк и ТэЁн делали с присущей детям танцора грациозностью, ДонХёк делал так, как будто у него был кол в заднице и он не мог даже нормально согнуться или разогнуться. ТэЁн смеялся в голос, наблюдая за кривляньями (или, скорее, страданиями) новоиспечённого брата; Марк мысленно просил прощения у друга (и смеялся, куда ж без этого); Тэн смотрел на новобранца, как на самый большой вызов в своей жизни; а ДонХёк, кажется, их всех мысленно материл (и ненавидел, люто ненавидел). После непродолжительной, но очень жестокой борьбы, ТэЁн занял ванную на втором этаже (на этаже ниже она была оккупирована Тэном ещё до того, как дети успели опомниться). Марк и ДонХёк стояли около двери, прижимая к себе полотенца, и выжидали, слушая, как льётся вода, и их (теперь их) старший брат фальшивым голосом напевал что-то из последних хитов «TWICE». ТэЁн был жутким чистюлей: каждый раз, когда он занимал ванную, это было надолго, потому что ему надо было намылись себя, поскрабить себя, а потом ещё полчаса втирать в себя эфирные масла (ему как-то друг по приколу на день рождения подарил, а он возьми и подсядь на эту штуку). И, наверное, надо бы разойтись по комнатам или подождать на первом этаже (хотя папа мылся ещё дольше — он масочки себе накладывал, кожу массировал), но отчего-то парни так и стояли у двери, не в силах шелохнуться. Марк всю ночь думал. Он не мог заснуть: ворочался и смотрел на чёрный силуэт на соседней кровати. Истерика истощила ДонХёка: он уснул прямо в одежде, его щеки были красные от слёз, а на лице застыло выражение горечи и страдания. Марк боролся с желанием разбудить друга и броситься к нему в ноги, посыпая голову пеплом и моля о прощении, потому что он совсем не так представлял себе всё это. Он не думал, что ДонХёка заденет Таиланд, гей-пара и утренняя зарядка; он даже представить не мог, что кого-то это может возмутить, не устроить, выбить из колеи! Или он чего-то не видел? Или он чего-то не понимал? Он не мог спросить у ДонХёка: тот не скажет ему — уйдёт от ответа, он всегда уходил. Марк даже не мог поддержать друга словами, он боялся говорить о своих родителях и о родителях ДонХёка, ему было страшно. Он мог только молчать под аккомпанемент рассеянного потока воды, отбивающего барабанную дробь о белый кафель. Он чувствовал себя таким ничтожеством. — У тебя долбанутая семейка, — сказал неожиданно ДонХёк, мёртвым взглядом сверля дырку в полу. В его голосе даже желчи не было, только какое-то непонятное напряжение, будто он сдерживал себя. Будто у него было припасено что-то побольнее. Марк ничего не ответил. Несколько минут он молча смотрел в ту же точку, что и ДонХёк, а потом развернулся и ушёл, ничего не сказав.

***

Дождь лил, как обезумевший, первые две недели июня. Большие капли барабанили по крыше, стучались в стекло, а грозовые раскаты были единственной постоянной музыкой, сопровождавшей людей в их ежедневной рутине. Марку казалось, что он смотрел на серое, бесцветное, клубящееся облаками небо каждую секунду своей жизни: когда делал зарядку, когда играл на гитаре, когда мыл посуду. Но погода на улице казалась ему конфеткой по сравнению с тем, что творилось у них под потолком. Каждую секунду своей жизни ДонХёк был мрачнее тучи, и Марк боялся, что чужие взгляды-молнии в итоге оставят от него лишь горстку пепла. Напряжение в их доме было колоссальным: Марк даже на экзаменах не чувствовал себя так плохо. У всех вокруг была возможность отвести душу: Джонни каждое утро сбегал на работу, ТэЁн — на тренировки и вписки, Тэн самозабвенно преподавал танцы, стретчинг и пилатес у них в гостиной, а Марк... А Марк был привязан к ДонХёку невидимым поводком, и ошейник сдавливал его горло и мешал дышать. Хотя это ещё вопрос, кто к кому был привязан. Они были вместе всё время. Каждый занимался своим делом, каждый стремился безразлично занять свои руки хоть чем-то, но они всегда были в зоне досягаемости, и Марк не мог не поглядывать на чужую сгорбленную спину украдкой. Они почти не разговаривали (перебросы вроде «Подай соус» или «Пойдём пройдёмся» Марк за разговоры не считал), над ними постоянно висела тяжёлая тишина, как треснувший потолок, грозивший обвалиться. И это было ужасно. ДонХёк почти закопал Марка в своей депрессии. Они будто лежали в общем деревянном гробу: внутри — темнота, над ними — несколько метров плотно утрамбованной земли, а рядом, почти впритык — чужие плечи, чужие колени и чужое осторожное дыхание. Марк невольно сравнивал их со шпротами, закатанными в консервы, и его передёргивало от этого сравнения. Марк и снаружи редко может справиться с плотно закрытой крышкой, а изнутри ему и тем более не открыть. Особенно если ДонХёк не соизволит помочь ему. Марк водил ДонХёка с собой везде: они гуляли в центре Бангкока, они ходили в кино, они встречались с тайскими друзьями Марка, но всё это было одной плохой идеей (как и все идеи Марка). В Бангкоке лил дождь, как из ведра (а ДонХёк считал небесную влагу чуть ли не радиоактивной), фильмы были на тайском, и друзья Марка тоже разговаривали далеко не на корейском. Марка разрывало: он хотел хорошо провести время с людьми, которых давно не видел, но вместо этого волонтёрил переводчиком для ДонХёка, у которого было такое лицо, что делать для него абсолютно ничего не хотелось. Дома к ДонХёку относились странно. Джонни нелепо навязывал новоиспечённому сыну своё общество, специально для него скачивал фильмы на корейском, генерировал локальные мемы и заставлял играть вечером в мяч. И это несмотря на то, что ДонХёк ясно обозначил, что ненавидит футбол (но Джонни, кажется, подумал, что это шутка, потому что, ну, кто не любит футбол?). ТэЁн предпочитал без нужды с братцем не контактировать и относился к нему как к домашнему животному, за которым его попросили посмотреть во время отъезда хозяев: приветливо и осторожно, но без лишней любви и фанатизма (он даже не орал на него, когда ДонХёк забывал положить грязную чашку в раковину). По сути всё сводилось к тому, что каждый обитатель дома боялся потревожить расшатанную психику бедного мальчика. Но только не Тэн. Марк всегда видел папу улыбающимся: редко когда его лицо омрачалось тенью, залёгшей между сведённых бровей, или свирепым выражением, которое бывает у чересчур серьёзных людей. Тэн всегда шутил, заваривал чай своим клиентам, трещал по несколько часов с друзьями и родственниками по телефону, очаровывал всех своей улыбкой и флиртовал с папой Джонни так, будто им шестнадцать. Но со всеми своими детьми у Тэна были особенные отношения. И ДонХёк не стал исключением. Марк смутно помнил, как в пять или шесть лет Тэн пытался сделать из него, вредной обезьянки, человека; как пытаются сделать человека из его старшего брата, он наблюдает до сих пор. Но никому из них двоих никогда не доставалось так сильно, как ДонХёку. У Тэна с новым сыном была какая-то война, серьёзно. Их отношения были горячее раскалённой стали, и Марк, даже чувствуя себя причастным, боялся касаться их. С того самого несчастного первого утра после приезда Тэн прицепился к ДонХёку, как клещ; ДонХёк орал как безумный, а все вокруг стояли, как истуканы, и не знали, что делать с присосавшимся к парню паразитом. Тэн буквально силком вытаскивал ДонХёка на зарядку — каждое утро, снова и снова. Парень сопротивлялся, он кричал что-то про права человека и суд, но кого в наше время напугаешь такими криками? Их баталии доходили до абсурда: однажды ДонХёк заперся в комнате и отказался выходить из неё аж до самого обеда, а когда он спустился поесть, Тэн забрал у него тарелку со словами: «Кто не работает, тот не ест». Офигевшие лица сидящих за столом надо было видеть. Дальше было веселее: ДонХёк объявил голодовку. Тэн сказал: «Ну и пожалуйста», — и Марку с Джонни пришлось выплясывать вокруг протестующего самбу со сворованной едой, чтобы уговорить его съесть хоть что-нибудь. ДонХёк показушно отворачивался и съедал всё только тогда, когда его оставляли в покое. Где-то через неделю Тэн записал ДонХёка на интенсивные уроки тайского, самому Ли сообщив об этом в духе «собирайся, мы едем на занятия». У ДонХёка тогда было такое лицо, что Марк испугался, что друг опрокинет стол, за которым они завтракали. Тогда случился первый серьёзный скандал в этом доме, и это было страшно, потому что Джонни сбежал на работу, ТэЁн — на тренировку, и Марк стал единственным свидетелем этой катастрофы. Тэн и ДонХёк ругались — очень серьёзно ругались, — а Марк мог только стоять и смотреть на это большими глазами. Он хотел вступиться за ДонХёка, но аргументы Тэна были железобетонными, потому что, ну, как ты проживёшь в стране без знания языка? А ДонХёк теперь был привязан к ним, привязан к Таиланду и... Когда папа и ДонХёк вернулись с курсов, последний сразу заперся у себя (у них с Марком) в комнате, и Марк впервые решился поговорить с Тэном насчёт всего этого. — Ему тяжело, — сказал он серьёзно, пока папа настраивал плей-лист для тренировки, — пожалуйста, оставь его в покое. Тэн тогда оставил свой плеер и серьёзно посмотрел на сына. — МинХён-а, — Марк вздрогнул: дома его никогда не называли корейским именем, — я знаю, ты беспокоишься за ДонХёк-и, но ему не станет легче, если он продолжит хандрить в своей комнате. — А ещё ему не станет легче, если ты и дальше будешь ломать его. Нам предстоит заменить семью для ДонХёка, — он сжал ладонь в кулак, — он не сможет влиться, если ты будешь издеваться над ним. — А ещё он не сможет влиться, если всё время будет в стороне, как будто он не с нами, а так, мимо проходил. — Ему нужно время, — уверенно сказал Марк, не обращая внимания на людей в спортивной одежде, пришедших тренироваться, — и нам тоже нужно время. Я уверен, скоро всё образуется, мы сможем принять его в семью, и тогда ДонХёк тоже потянется к нам... — Ты не прав, Марк. Единственный, кто не может кого-то принять — это ДонХёк, — Тэн внимательно посмотрел на сына, — или не хочет? После этого разговора Марк оставил папу в покое. Он старался не думать о сказанных им словах и упрямо продолжал делать маленькие шажки в сторону ДонХёка. Но всё равно натыкался на стену молчания.

***

«Я не верю в Будду». Марк прокручивал эти слова у себя в голове снова и снова, пока сидел перед позолоченным ликом великого учителя, сияющим в лучах утреннего солнца. По бокам от него папа и ТэЁн беззвучно шевелили губами, молясь. Их глаза были закрыты, брови сведены на переносице, а костяшки пальцев обеих рук, сцепленных в замок, побелели от напряжения. Марк чувствовал себя лишним в этой тесной деревянной комнате с резными дверьми и статуэтками, и он стыдливо сжался под всевидящим взглядом Будды. Раньше он молился, чтобы успокоить свою душу, но теперь даже это не могло унять его волнения. Марк прикоснулся лбом к полу, чтобы как-то усмирить себя. Он думал, что должен что-то сказать великому учителю, о чём-то попросить, но слова не шли в его голову. Перед его глазами стоял ДонХёк, щурящийся от солнца, смотрящий на них с последней ступеньки лестницы, на которую они поднялись. Он был внизу, они были наверху; их тени струились вниз по ребристой поверхности, будто полы неприлично длинной мантии, а у него, казалось, и тени-то не было. ДонХёк был каким-то эфемерным, он будто плавился вместе с жарой летнего дня и был зыбким, словно мираж в пустыне. Он будто был не про них, не для них и не с ними. Это очень напугало Марка. Тэн предложил ему помолиться своему Богу, ведь какая разница, где молиться, но ДонХёк не сдвинулся с места, даже не шагнул навстречу им. Его лицо приобрело решительное и серьёзное выражение, роса полуночного ливня потекла по его щекам (или это был пот, выступивший из-за высокой температуры и влажности?), и голос ДонХёка донёсся будто из-под водной толщи, которая разделяла их. «Я больше не верю в Бога. Он не спас моих родителей». У ДонХёка глаза были потухшие, и щёки — бледные, как пергамент. Когда Марк смотрел на друга, чью серую кожу не воскрешало даже солнце, он думал о том, что разочароваться в своей вере страшно, но ещё страшнее — ни во что не верить. Он и вправду хотел показать ДонХёку статую Будды, чтобы тот обрёл спокойствие и смирение под чутким взглядом великого учителя, но как только Марк опустился на колени, он понял, что это так не работает. Он на миг представил, что это его родители были в той разбившейся машине, и холод побежал по его спине; он вздрогнул от капли пота, скатившейся с шеи по позвоночнику до самой кромки бридж. Смог бы он, как буддист, смиренно принять свою карму, или трагедия отвратила бы его от религии? Принял бы он страдание как нечто должное или истязал бы себя вопросами «почему»? Сама мысль о том, что кто-то настолько важный может просто взять и исчезнуть, ужасала его. Он знал, что неотъемлемое свойство жизни — это страдание, но не понимал, почему. И не хотел понимать. Родительская рука коснулась его плеча, и они вышли из помещения. Время было раннее, в храме не было почти никого, кроме них и монахов, занимающихся своими обыденными ежедневными делами. Солнце было в середине своего восхождения, воздух был свеж от полуночного ливня, и тишину святого места прерывали только песни птиц и тихое шуршание метёлки. Этот храм был не особенно известный и почитаемый: он был маленький, деревянный, и его единственными преимуществами были нахождение в центре и отсутствие туристов. Но Тэн любил это святилище нежной любовью и всегда отправлялся на поклон Будде именно сюда. Тэн любил всё в этом месте, и всё в этом месте было очаровано Тэном. Здесь он знал каждый кустик, каждую травинку и каждую трещинку в дорожной плитке. Даже в худшие времена он делал пожертвования этому храму и приносил его служителям гостинцы (приготовленные ТэЁном, но это мелочи). Все монахи здоровались с ним и улыбались ему, они знали его в лицо и называли по имени, с удовольствием посвящая несколько часов своего времени разговору с постоянным прихожанином. Папа Марка питался энергией этого храма, а потом отдавал её обратно в следующие выходные, когда приходил помолиться Будде. Это был замкнутый круг. Такой же замкнутый, как колесо сансары. — Здравствуйте, Читтапон! — поздоровался один из монахов в струящейся оранжевой ткани, и Тэн весь расплылся в улыбке, когда увидел знакомое лицо. — Как ваши дела? Как ваше новое растение? Прижилось в саду? — Пока нет, ему очень противен наш климат, — беспечно сказал Тэн, помахивая ладонью, как веером, и радостно смеясь, — но Будда милостлив, цветок обязательно привыкнет к нашим почвам. Я принёс вам гостинцы, — и он протянул монаху корзинку с фруктами. Дальше Марк не особенно слушал разговор. Кажется, монах уговаривал Тэна остаться на обед с семьёй, но Тэн отнекивался, утверждая, что сад не ждёт. На словах о саде Марк и ТэЁн выразительно переглянулись, и последний фыркнул. Их папа с присущей ему непосредственностью нёс откровенный бред: никакого сада у них и в помине не было, потому что Тэн ненавидел возиться с сорняками и секаторами. Единственным, на что хватало его усердия, был газон (и то, им по большей части занимался ТэЁн, как единственный, кому было не всё равно). Слова папы дети решили не комментировать (ещё сами и виноваты окажутся), поэтому они просто отправились к выходу из храма, чтобы найти Джонни и ДонХёка. Их второй папа, в отличие от Тэна, совсем не был религиозным и ходил в храмы только за компанию с семьёй (когда не получалось откосить от этого неблагодарного дела). Он никогда не препятствовал насаждению буддизма и буддийских традиций у себя в семье («в конце концов, это не самая худшая из религий», — говорил он), но сам проявил интерес к учению только один раз: когда они с Тэном только познакомились и ему нужно было как-то очаровать танцора. Джонни не вступал в религиозные споры, никак не комментировал своё атеистическое мировоззрение, не шутил о пророках и священных писаниях при верующих, но сам крайне негативно относился к авраамическим религиям*. На вопрос «Почему?» Джонни отвечал одной короткой фразой: «Они неправы», — и это был единственный раз, когда Марк видел отца по-настоящему серьёзным. Встретиться с родителем семья должна была у входа на территорию храма: Джонни вызвался погулять с ДонХёком по центру, пока другая часть семьи была занята молитвой. — Наконец-то мне есть с кем проводить время, пока мои муж и дети сидят в храме! — радостно воскликнул Джонни, хлопая ДонХёка по плечу, но тот его восторга явно не разделял. Когда братья наткнулись на родственников, перед ними предстала обыденная картина: папа как всегда над чем-то смеялся, шутил, а ДонХёк стоял с кислой миной и высоким, как пизанская башня, мороженым в руке. «ДонХёку не помешало бы поучиться смирению и благодарности», — промелькнуло в голове у Марка, но он поспешил отогнать эту мысль. Тэн провозился с монахами очень долго. ТэЁн уже начал жаловаться, что он опаздывает на свидание, а у Джонни кончился его бесконечный запас шуток на все случаи жизни. Неожиданно грянул дождь, и им пришлось перебраться в кафе поблизости, чтобы не промокнуть в ожидании папы. — ДонХёк-а, у тебя что, мороженое со вкусом лимона? — поинтересовался Джонни у сидящего напротив парня, радостно улыбаясь. — Ты чего такой кислый? — Жизнь у него кислая, а не мороженое, — парировал ТэЁн, не отрываясь от экрана телефона, и только лёгкое голубое свечение освещало его лицо в полутьме кафетерия, — отстань от парня. — Тебе просто завидно, что ты страдаешь, но никто не интересуется, почему. — Ни капельки не завидно. И я не страдаю. — Ещё как страдаешь, вон какую рожу скривил. — Потому что я опаздываю! ДонХёк сидел, удручённо прислонившись лбом к стеклу, и смотрел на то, как капли очерчивают свои причудливые узоры на прозрачной поверхности. Казалось, ему нет никакого дела до происходящего вокруг. — Ненавижу здешний климат, — сказал ДонХёк так тихо, что его слышал только Марк, сидевший рядом. Последнему вдруг вспомнились капризные цветы, про которые так беспечно говорил папа, но он не придал этому значения и продолжил уныло ковырять ложкой в своём похожем на кровавое месиво десерте. Послышался короткий визг, и чужое тело со всего размаху завалилось на плечо Марка, от чего тот чуть не уронил миску со сладостью на себя. Марк услышал громкий смех Джонни и фырканье ТэЁна, которых позабавила реакция младшего. — Кто ж так пугает! — прошипел ДонХёк, пока Тэн, стоящий по ту сторону стекла, весь мокрый и счастливый, строил страшные рожи, закатывал глаза и высовывал язык. Папа выглядел очень радостным и довольным, он громко смеялся, тыкая пальцем в стекло, указывая на ошарашенного ДонХёка, и его ничуть не беспокоил идущий снаружи ливень и капли, стекающие по его волосам и одежде. — Здорово я тебя, — смеялся мокрый Тэн, прибежав к семье, и, ничего не стесняясь, плюхнулся на диванчик прямо рядом с мужем, которого чужие ребяческие выходки привели в восторг. ДонХёк что-то пробурчал в ответ, вроде «как это он так появился из ниоткуда», и «здорово, да, конечно», и снова уткнулся в окно. Тэн достал полотенце из рюкзака и принялся им обтираться, когда Джонни любовно пододвинул к нему чизкейк «Нью-Йорк», который тот просто обожал. — О, это что, мне? — удивлённо воскликнул Тэн, увидев перед собой сладость, — оооооо, это таак мило! Марк отвернулся, чтобы не видеть, как один папа чмокает другого в щёчку, и узрел крайне недовольное лицо ДонХёка, который аж скривился от отвращения. — Заказал-то я, но идея была не моя, — Джонни выразительно посмотрел на ТэЁна, который старательно делал вид, что для него не существует ничего, кроме телефона, — кое-кто решил позаботиться о папочке. — Я хотел сэкономить время, — буркнул ТэЁн, и весь подался в сторону, когда увидел, что Тэн тянется к нему, — вот только не надо меня целовать! — ТэЁн-а, можешь же быть милым, когда хочешь! — сладко пропел Тэн, не замечая того, как рьяно сын пытался отпихнуть его от себя. — Не могу! Отстань! Ты мокрый! Марк смеялся, наблюдая за семейной идиллией, но одна мысль не покидала его. Почему, если здесь так тепло и хорошо, ДонХёка заботили только сырость и дождь по ту сторону окна?

***

Марк надеялся, что к концу июня всё образумится, но судьба распорядилась иначе. ТэЁн всё чаще стал пропадать на вписках, Джонни — засиживаться на работах, а Тэн даже не всегда настаивал на том, чтобы ДонХёк присутствовал на утренней зарядке. Всё устоялось, но совсем не так, как того хотелось Марку. Они так и не смогли сблизиться. Между его семьёй и ДонХёком продолжала возвышаться широкая стена, а Марк был замурован в ней — без возможности оказаться хотя бы по одну из сторон. — Будете смотреть с нами «Мармадюка»? — спросил Джонни за ужином, который они уже по устоявшемуся обычаю проводили вчетвером: ТэЁн постоянно встречался со своими друзьями и возвращался где-то к ночи, а то и под утро, если не повезёт. — Нет, — ДонХёк даже не интересовался, о чём этот «Мармадюк», комедия это или ужастик; он всегда отказывался сразу, без объяснений. Пока семья занималась просмотром кинофильмов, жуя поп-корн и распивая молочные коктейли, ДонХёк запирался в своей комнате и делал вид, как будто его вовсе не было в этом доме, а когда Марк возвращался, он уже спал, укрытый тонкой простынёй. Марк не мог перестать думать об этом, сидя между родителями, которые внимательно следили за приключениями несуразной собаки на экране. Он представил себе, как ДонХёк плачет в тишине их общей комнаты, как раскуривает стащенную откуда-то сигарету, как по тысячному разу просматривает фото родителей на телефоне, и от этих фантазий сердце Марка сжалось. Стало невозможным наблюдать за яркими картинками, мелькающими в темноте гостиной, и, не дождавшись финала, Марк поднялся с насиженного места и ушёл. Родители даже ничего не сказали по поводу того, что он молча оставил их: будто они всё понимали и негласно поддерживали его в том, что он собирался сделать. Тьма лестницы поглотила его. Поднявшись на второй этаж, он оказался запутан в паутину черноты, но у него был маяк. Тихая песня лилась из потерявшего свои очертания коридора. Марк осторожно двинулся на звук, провожая пальцами деревянные стены, чтобы окончательно не потеряться. Слабый свет полоской стелился под дверью в его комнату, и теперь он отчётливо слышал пение ДонХёка. Секунду он медлил. Странное чувство поднялось в его груди, всё его тело оказалось парализовано на один долгий миг. Но стоило ДонХёку взять высокую ноту, как что-то внутри Марка рассеклось об неё, наваждение прошло, и он без стука прошёл в комнату. ДонХёк тут же замолчал, испуганно и осуждающе глядя на друга. Он сидел на широком подоконнике, свесив одну ногу; слабый свет ночника освещал его худую, острую фигуру. Марк думал, что ДонХёк отвернётся, но тот только нахмурился и напряжённо замер, как кэтчер**, приготовившийся принять подачу. Но Марку было не до игр. — Поёшь? — спросил он самое банальное, потому что ничего другого на ум не приходило, тишина уже начинала давить. — Как всегда неплох. — Как всегда могу лучше, — на удивление спокойно отозвался ДонХёк, и Марк воспринял это как зелёный свет. Он аккуратно закрыл за собой дверь и ступил в полутьму комнаты, приближаясь к внимательно следящему за каждым его движением другу. — Знаешь, чего тебе не хватает? — ДонХёк выгул бровь дугой — мол, давай, удиви меня; молния завизжала в тишине, и Марк хитро улыбнулся, вытаскивая гитару из чехла. — Аккомпанемента. ДонХёк задрал голову, но Марк успел заметить ухмылку на его лице. — Помнишь, как мы пели с тобой вместе? — осмелев, Марк подошёл ближе к другу, пытаясь заглянуть ему в глаза. — В школе, каждый обед мы поднимались на крышу и вместо того, чтобы есть, голосили там попсовые песни. Помнишь? — Нас даже к директору вызывали, — в голосе ДонХёка звучала улыбка, — меня потом родители лишили подключения к интернету на несколько дней, как это забыть? — Ты всё равно сидел в «KakaoTalk» с моего мобильного, так что у тебя нет причин жаловаться, — Марк сел в кресло на колёсиках около рабочего стола и похлопал по матрасу рядом стоящей кровати, — спускайся, попоём. В темноте комнаты послышалось шевеление, и ДонХёк, кряхтя, спустился с высокого подоконника. — А это не вызовет проблем? — он плюхнулся на кровать на противоположном от Марка конце и, оставив тапочки на полу, скрестил ноги для большего удобства. — Половина двенадцатого, как-никак. — Родители спят в другом конце дома, они нас не услышат. А ТэЁн вернётся неизвестно когда и в таком состоянии, что ему будет побоку, даже если у нас здесь будет клубная музыка играть. Струны пошли мелкой дрожью от касания тонких пальцев, и тихая мелодия полилась из инструмента, обволакивая всё вокруг. ДонХёк закрыл глаза и облокотился затылком о деревянную стену, Марк начал тихо покачиваться в такт мелодии. Всё прошло. Всё прошло. — Давай Нину Симоне, — Марк еле шевелил губами; ему казалось, что это вовсе не он говорил, а кто-то вместо него. Его душа в этот момент была где-то отдельно от тела, и на всё вокруг она взирала с удивлением и немым вопросом. Как они могли быть так глупы? А так нелепы? Почему они так долго мучили друг друга, если надо было просто взять в руки гитару и запеть? — У тебя какое-то нездоровое влечение к темнокожим, — хмыкнул ДонХёк. — Иначе бы я не общался с тобой. — Фу, это грубо, — в Марка метким броском прилетела подушка, — как ты собираешься петь песни Нины Симоне? У неё голос, как у брутального мужика! — А мы с тобой кто? — возмутился Марк, потирая голову после прицельного удара. ДонХёк цыкнул и уставился на друга взглядом «Нет, ну ты серьёзно?». — Окей, мы просто споём на тон выше, в чём проблема? И вообще, говорить о девушке, что у неё голос, как у мужика — это грубость. — Это правда, — парировал ДонХёк. — Что у тебя тёмная кожа — тоже правда. — Ой, всё, — ДонХёк закатил глаза, а Марк рассмеялся: наконец-то это безэмоциональное создание начало напоминать его саркастичного друга, — играй уже свою Нину Симоне, расист. — Кто ещё из нас тут... — Играй давай! Марк несколько секунд вспоминал аккорды, всматриваясь в звёздное небо за окном. На том чёрном полотне не было ни звёзд, ни луны, но Марк не испугался: в темноте их комнаты мягким пожаром горели глаза ДонХёка. — Baby, you understand me now... Марк начал тихо, неуверенно. Его голос, как и всегда в начале песен, дрожал и сипел, но стоило ДонХёку вступить, как Марк тут же зазвучал по-другому. У ДонХёка тембр был высокий и пронзительный, он словно шпага протыкал сердца слушателей насквозь, и иногда Марку казалось, что он уже давно на самом деле мёртв и истекает кровью, потому что друг своим чёртовым вокалом располосовал ему всю грудину, оставив вместо внутренних органов кровавое месиво. Чужой голос бил наотмашь, слепо и наверняка, но именно с ним Марку было спокойно петь. Он знал, что когда-нибудь запоёт уверено и без ДонХёка, но точно не сегодня. Только не сегодня. ДонХёк закрыл глаза. Марк не упускал его из виду: он словно боялся, что теперь, когда к другу вернулся голос, он превратится в морскую пену и навсегда растворится в водах отлива, которые так слепо стремились за горизонт по первому зову луны. Что, если поющий ДонХёк — лишь полуночная галлюцинация, которая растает с первыми лучами солнца? И на следующее утро Марк опять увидит только чужую скрюченную фигуру, укрытую тонкой простынёй? — But I’m just a soul whose intentions are good... — Oh Lord! Please don’t let me be misunderstood! У них не было унисона: Марк хорошо слышал ДонХёка, ДонХёк хорошо слышал Марка, но, наверное, в этом и была вся прелесть. Что правильного в том, чтобы совпадать до конца? Они были разными, их голоса и манеры исполнения были разными, и это здорово, не так ли? Они пели песни — много, много песен, — и строчки лились у них из самого нутра, выпуская эмоции вместе с голосом. Это была волшебная, потрясающая ночь: Марк снова очутился там, где нет ни смерти, ни молчания, ни Бога, где они юны и веселы, и их головы забиты всяким бесполезным мусором, а не мыслями и переживаниями. Когда полуночный ливень постучался к ним в окно, ДонХёк сказал: «Отличный бит», — и в его голосе не было ни усталости, ни злости, ни раздражения. Марк ответил ему что-то несуразное и безумно несмешное, но они засмеялись, засмеялись в голос, и еле заставили себя петь ровными голосами «Radioactive» (хотя ДонХёк всё равно кое-где срывался на высоких нотах). «Какая разница, что у нас нет гармонии, — с отчаянием думал Марк, — если мы до сих пор отлично поём вместе?» А потом он всё испортил. Только вот кто из них?.. — Как твой тайский? — Марк бездумно перебирал струны гитары, извлекая из инструмента какую-то незатейливую мелодию. — Прогрессирует? — Ещё бы не прогрессировал, — фыркнул ДонХёк, — Тэн отказывается говорить со мной на другом языке, и даже когда я спрашиваю что-то на корейском, он отвечает мне на тайском. — О да, у папы спартанские методы обучения, — Марк засмеялся, — для выпуска из начальной школы он учил меня танцевать вальс. Я чуть не помер в процессе. — Зато я теперь могу спросить стоимость продуктов в магазине и попросить счёт в кафе. Не понимаю, на кой ляд мне это нужно... — Да ладно тебе, Таиланд — клёвая страна. Даже если захочешь вернуться сюда туристом, язык в любом случае не помешает. — Да ну, здесь постоянные дожди! — Летом и осенью, а зимой здесь круто. Да, мы должны как-нибудь приехать зимой, и ты влюбишься в Таиланд, я тебе гарантирую. Марк улыбался, и даже скептичное выражение лица ДонХёка не могло испортить ему настроение. Друг всегда выглядел так, как будто чем-то недоволен, но Марк знал, Марк чувствовал — ДонХёку весело и легко, и это обманчивое ощущение понимания развязало ему язык. — Папа Тэн сказал мне, что это ты не хочешь сближаться с нами, — Марк говорил тихо, но на его лице играла рассеянная улыбка; именно сейчас он не смотрел на ДонХёка, но это было очень, очень зря, — но я думаю, что это не так. Тебе нелегко сейчас, тебе нужно время, чтобы влиться в семью, и я готов ждать столько, сколько потребуется... — Не стоит, Марк, — оборвал его ДонХёк, голосом жёстким, как сталь, — я правда не хочу вливаться в эту семью. Что-то пошло не так. Марк замолчал, поражённый. Он чувствовал себя так, словно лезвие вошло в его живот, сквозь мягкие стенки желудка устремившись прямо к сердцу, и подумал, что убивает, на самом деле, не голос, а слова, которые им произносят. Его ладони покрылись влагой, и он стал медленно тереть их друг о друга, чтобы избавиться от неприятных ощущений. — Тогда не вливайся, — наконец сказал он, и его руки сложились в молитвенном жесте, — ты можешь просто быть рядом. Мы рады тебе, но не можем заставить тебя... — Хватит врать! — сорвался ДонХёк, и это был словно предупреждающий лай собаки, увидевшей чужака на охраняемой территории. Марк уже был готов к тому, что на него накинется целая свора, но ДонХёк взял себя в руки, и тихо добавил: — Я даже быть рядом с вами не хочу, даже знать вас не хочу. Марк молчал, смотря на блики лампы, танцующие на деревянном полу. Всё же было так прекрасно, когда всё пошло не так? — Я мечтаю вернуться в Корею и больше никогда не видеть вас всех, — голос ДонХёка дрогнул, но он продолжал пускать обвинения в сторону (бывшего?) друга, словно стрелы; Марк подумал: «Будда, только не опять», — и тяжело вздохнул. — Я чертовски устал от вас, если честно. — Ну, прости! — прерывисто выдохнул Марк, сжав ладонь в кулак, всеми силами стараясь сдержать в себе всё, что накопилось. — Прости нас, но это лучшее решение из всех возможных. Если бы мы не усыновили тебя, ты бы попал в детдом. Только не говори мне, что в детдоме лучше! — воскликнул Марк, прервав невысказанные возражения ДонХёка. — Ты не был там, ты не знаешь, что это. Везде будет лучше, чем в детдоме. Это место — просто тюрьма. После него нет жизни: тебя просто выбросят на свалку социума — вот и всё. Мы не требуем от тебя многого, но элементарной благодарностью ты можешь нас удостоить. — Благодарностью? Благодарностью за что? — чёрный силуэт ДонХёка напрягся и выпрямился, стал твёрдый, как лезвие ножа, а его босые ноги опустились на пол. — За то, что ты привёз меня в страну дождей? В дом, где... — Если ты до сих пор бесишься от того, что мои родители — геи, то... — Да! Да, я бешусь, но ты не дослушал меня, — ДонХёк встал, и Марк сделал то же самое, облокотив гитару о ящики письменного стола. — Дело не только в том, что они—геи. Дело в том, что в этом доме всем наплевать на меня, все ненавидят меня, и я вынужден... — Это неправда! — вскрикнул Марк и сам испугался своего голоса. — Неправда, — сказал он уже спокойнее, — мы готовы принять тебя... — Ты врёшь! Ты и сам знаешь, что врёшь! Ты и сам не хотел видеть меня здесь, так зачем привёл сюда? Из чувства долга? Весь такой из себя спаситель заблудших душ? Да ты просто позёр! — Неправда, — выдохнул Марк отчаянным голосом, но он уже и сам не верил своим словам. Неужели всё так и было? Неужели он просто хотел сыграть в героя? Но он ведь столько мучился, столько страдал, столько держал в себе всё то, что взвалил на него ДонХёк! Он ведь принял это решение не импульсивно, он взвесил его, он сотни раз заключал соглашение со своей совестью, он ведь всё-всё-всё устроил, а теперь выходило, что... А почему он захотел, чтобы ДонХёка усыновили? Действительно ли он хотел, чтобы ДонХёк был его братом, частью семьи? Или он хотел быть хорошим другом и увидеть благодарность ДонХёка? Или это было не решением его сердца, а велением разума, подкинувшего ему во сне картины давно минувших дней? Что, что это было? — Неправда... — сказал Марк, сжав кулаки, но он уже не знал, к кому именно он обращается: к чёрному силуэту в комнате, или к себе. Как ДонХёку удалось всё так вывернуть? Как Марк мог в это поверить? — Правда, — жёстко отрезал ДонХёк, — ты или эгоист, или дурак, если думал, что твои жалкие попытки сыграть в семью помогут мне забыть моих настоящих родителей. В голосе Донхёка столько претензий, столько желчи, что это неминуемо разбивало Марку сердце. Что бы он ни делал, как бы ни поступал, исход всегда был один: он был виноват — неважно, насколько благими были его намерения. Все его поступки проходили через тысячи фильтров и интерпретировались ложно, все его слова воспринимались в штыки — с этим дерьмом уже не было ни сил, ни желания бороться. — Я и не претендовал на твою семью никогда. Я хотел помочь тебе пережить утрату и избежать детдома, но если я облажался, то прости меня, прости. Я дурак, я эгоист, только давай закончим с этим сегодня, ладно? Скажи мне, скажи мне всё, что ты думаешь, только давай больше не будем ругаться? Горячие слёзы побежали по щекам Марка, он чувствовал, как силы покидают его, а голова начинает болеть и гудеть. Он устал, он запутался, он больше не понимал себя и кого бы то ни было вокруг. Но он знал: он не хотел впутывать в это ДонХёка. По правде говоря, он больше ничего не хотел. — Я ненавижу эту страну, ненавижу этот дом, — голос ДонХёка срывался всё больше с каждым новым «ненавижу», выплюнутым им, — я ненавижу то, насколько я одинок в этом доме! Но больше всего я ненавижу тебя, грёбанный Марк Ли! Марк устало облокотился спиной на стол и зарыл лицо в ладонях. Будда, неужели это действительно происходит с ним? Неужели он действительно должен выслушивать всю эту грязь и терпеть всю эту боль? Неужели он заслужил всё это?.. Что ж. Вероятно... Заслужил. — Но мы же пели и играли на гитаре, — осипшим голосом сказал Марк, смотря в потолок, будто на нём были написаны ответы на все его вопросы. — Это ничего не значит, — в словах ДонХёка даже уже не яд, а стопроцентная кислота, жгучая горечь, и не понятно, как она до сих пор не прожгла его изнутри, — я ничего не могу с собой поделать — так ненавижу тебя. Каждый раз, когда я вижу тебя, мне хочется выбить из тебя всю дурь, уничтожить тебя и растоптать — так мне плохо. Ничего не могу с собой поделать, руки трясутся, язык чешется сказать тебе что-нибудь... гадкое. Я пытался не контактировать с тобой, не общаться с тобой, но ты всё лез и лез ко мне. Даже во время похорон не мог оставить меня в покое — всё мельтешил перед глазами, нёс какую-то чушь про своих родителей и усыновление, будто насмехался надо мной. Почему ты просто не мог оставить меня? Зачем провожал до дома, зачем торчал у меня в квартире целыми днями? Да я видеть тебя не хотел! Каждый раз, как смотрю на тебя, злость берёт и к горлу ком подступает. Я не могу смотреть на тебя и не вспоминать о том, как я облажался... «Вот как, — думал Марк, стараясь не моргать, чтобы слёзы, физическая боль души, больше не капали, — я и впрямь...» — Я не знал, — прошептал Марк, следя взглядом вдоль его чёрной тени, отброшенной на пол огненным светом лампы, — я хотел как лучше. — Это не всё, — Марк почувствовал, как внутри закололо, и невольно хватился за сердце, — твоя семья... — Нет, молчи... — Она ненастоящая. Она не может быть настоящей, — ДонХёк был садистом; своим голосом, этим острым ножом, он по кусочку отрезал от детства Марка, от его души и доброты. ДонХёк рыдал, когда лезвие входило в плоть человека, который был когда-то его другом и не желал ему зла; его трясло, когда он видел, сколько страданий причиняют его слова; но он не мог остановиться. Марк чувствовал это, чувствовал это всем своим нутром, но ему было больно; боль заполняла его сознание, открытые раны жалили его и гнили, но они никогда не восстановятся заново. Сначала они затянутся уродливыми рубцами, потом на их месте появятся шрамы — и тогда Марку будет уже плевать на то, насколько сожалеет ДонХёк. — Ты такой же сирота, как и я. — Ты неправ! — отчаянно воскликнул Марк. — Прекрати нести этот бред! — У тебя нет родителей так же, как и у меня! — уверенно продолжал ДонХёк, переходя на крик; он приблизился к Марку и сжал его плечи. — Но ты продолжаешь жить в своём иллюзорном мире... — Он не иллюзорный, у меня есть семья! — У геев не может быть семьи, они не могут родить. Марк, ты — приёмный. Эти люди — не твои родители, в тебе не течёт их кровь... — А ЧЬЯ? ЧЬЯ КРОВЬ ТЕЧЁТ ВО МНЕ?! — Марк выглядел страшно: по нему будто пустили электрический разряд, и всё его тело тряслось, словно в приступе эпилепсии; он неистово дёргался, пытаясь вырваться из захвата. — Кровь шлюхи? Неудачно залетевшей проститутки? Кровь наркоманки, скончавшейся на следующий день после родов? Кровь людей, отказавшихся от меня, сдавших меня в детдом, заставивших пройти через Ад? ЧЬЯ?! ДонХёк стоял бледный — ни жив, ни мёртв, — и только лунный свет освещал его красные, горящие слезами глаза и влажные от солёной жидкости щёки. Его будто молния ударила. Казалось, минуты оцепенения были последними минутами в его жизни — ещё чуть-чуть, и он свалится под ноги, сожженное дотла полено. — Марк, я... — Молчи, молчи... Не было сил больше это терпеть. Марк выбежал из комнаты, оставив дверь нараспашку, и, не смотря под ноги, стремглав понёсся вниз по лестнице. В темноте не видно было ни черта, нога соскользнула со ступеньки, и пустой коридор сотрясся от грохота. Но ни ноги Марка, ни его расцарапанная спина не болели так, как болело там, внутри. Словно в дурмане он поднялся, покачнувшись, и побежал вперёд, мимо света в другом конце дома, мимо темноты гостиной, прямо к парадной двери. Воздух, ему нужен был воздух. — Э... Марк, ты куда? — ТэЁн еле стоял на ногах; кажется, у него были проблемы даже с тем, чтобы снять с себя обувь, но Марку было всё равно. Он вихрем промчался мимо старшего брата и выпорхнул в открытую дверь, прямо в свежее дыхание ночи. Воздух, воздух, воздух... — Стой! — сильная ладонь схватила Марка за запястье, но он постарался вырваться. — Стой, я тебе говорю! — Пусти меня, — Марка встряхнули и схватили за плечи, а он только и мог, что бить ладонью по чужой груди: жалкое подобие борьбы, — пусти меня... — Да что с тобой такое? — ТэЁн от шока, похоже, даже протрезвел. — Куда ты бежишь в такую ночь? Но от Марка было невозможно добиться внятного ответа: он только и делал, что глотал слёзы и прятал глаза. — Что случилось? — ТэЁн ещё раз встряхнул брата, пытаясь добиться от него хотя бы какой-нибудь реакции, но тот только зарыдал, и его плечи заходили ходуном под ладонями ТэЁна. — МинХён, хорош рыдать, ответь! ТэЁн и сам, видно, испугался, когда влепил Марку пощёчину, чтобы привести его в чувство, но младший никак на это не отреагировал, только схватился за горящую щёку ладонью и сел на корточки посреди пахнущего ночью сада. — Облажался... облажался... — только и мог говорить он, обхватив себя руками и качаясь из стороны в сторону. — Кто облажался? — растерянно спросил ТэЁн. Но Марк уже и сам не знал, кто именно. Он был уверен только в том, что это был не он.