Don't let me be misunderstood

ТэЁн одним движением руки попросил младшего брата передать ему кусочек кимбапа, и Марк потянулся к тарелке с блюдом через весь стол, на ходу заглатывая лапшу. Джонни пихнул cыну салфетки, чтобы тот вытер испачканный в бульоне стол; Тэн на секунду отвлёкся от увлекательной ленты в «Инстаграме», чтобы оценить масштаб трагедии, но в целом звон столовых приборов и громогласное чавканье ни на секунду не прерывались. И всё для того, чтобы как можно дольше игнорировать скрестившего на груди руки ДонХёка. — Уж на обед-то могли меня позвать, — голос ДонХёка звучал крайне драматично, но отвечать ему никто не собирался. На одну секунду Джонни поднял голову, чтобы сказать что-то вроде: «Мы звали», — но был быстро остановлен недовольным взглядом мужа, ясно намекавшим ему замолчать. После этой немой сцены все, сидящие за столом, принялись жевать с ещё большим усердием, делая вид, что неимоверно заняты едой. Когда стало понятно, что ДонХёк может ещё долго возвышаться над ними молчаливым укором, мешая трапезе, Тэн положил свои палочки и громко спросил: — Кто-нибудь понял, что сказал этот юноша? Спросил на чистейшем тайском. — Нет, — воодушевлённо отозвался Джонни на всё том же тайском, даже не думая прекращать жевать, — какой-то причудливый диалект, впервые слышу. — Это язык бедуинов? — с видом философа спросил ТэЁн у куска мяса, зажатого палочками, а потом отправил его в рот. — Звучит дико и вульгарно. — Да-да, — поддержал спектакль Тэн, — в этом доме на такой похабщине не разговаривают. ДонХёк демонстративно закатил глаза и тяжело вздохнул. Неизвестно, сколько из сказанного он понял, но это не помешало ему отодвинуть стул и занять своё законное место рядом с Марком. Тот инстинктивно отодвинулся, почувствовав чужое присутствие, но ДонХёк, даже если и заметил, виду не подал. С приходом младшего над столом повисло напряжённое молчание, в котором особенно ярко чувствовались обеспокоенные взгляды, то и дело бросаемые членами семьи друг другу. С началом масштабной борьбы с корейским языком и его главным оплотом в доме — ДонХёком, все семейные сборы проходили в режиме «Нападение-Защита», поэтому каждую секунду чудесного «воссоединения» приходилось быть начеку, ожидая ответного выпада со стороны оппозиции. И пусть прямо сейчас взгляды тайской коалиции были направлены то в тарелку с лапшой, то в экран телефона, внимание каждого из её членов было приковано к ДонХёку, молчаливо пододвигающему к себе тарелку с остатками кимбапа. Каждого, кроме Марка. Его эти игры в войнушку уже порядком достали. — Знаете, я всё не могу понять, почему же я должен учить язык страны, в которой не собираюсь жить? Вопрос ДонХёка пролетел по воздуху и разбился о возмущённое лицо Тэна, выглядевшего так, будто он сходу мог назвать сотню причин, почему. Однако таец не знал «языка бедуинов», поэтому только поджал губы и вновь взялся за палочки. — А ведь это даже не самая популярная страна, и её язык мне ничего не даст, — между тем продолжал ДонХёк, разговаривая с самим собой. — Да и делать здесь нечего. Климат отвратный, еда так себе, даже посмотреть толком не на что... Марк рассеянно смотрел на то, как лица людей, сидящих вокруг него и безмерно любящих Тай, принимали серьёзные выражения и чуть ли не выглядели оскорблёнными, но ДонХёку было всё равно: он продолжал перечислять недостатки, наблюдая за тем, как опускаются уголки губ его приёмных родителей. Марк прекрасно понимал, что реагировать на провокации младшего — себя не уважать: он хорошо уяснил это ещё с той ночи, когда гадкий мальчишка впервые показал ему, насколько сильно могут ранить слова. Но ещё Марк понимал, что магической способности ДонХёка выбешивать всё живое было невозможно сопротивляться. — Жуй молча, — грубо прервал он ДонХёка, ткнув младшего в ребро острым локтём. И тут же отстранился от него, будто не желая делить с наглым саботажником общее пространство. ДонХёк так и застыл с куском кимбапа на полпути ко рту и выглядел при этом так сурово, что Марк думал, его вены лопнут от подскочившего напряжения в ожидании ответного удара. Однако удара не последовало. Вообще ничего не последовало. ДонХёк молча продолжил есть и больше не произнёс ни слова за весь обед. Марк видел немые вопросы, застывшие на лицах сидевших за столом, но предпочёл их игнорировать. У него больше не было сил нянчиться с ДонХёком. С той роковой ночи всё переменилось. И пусть парни старались не выносить конфликт на публику, и слепому стало бы понятно, что между ними что-то произошло. Марк и ДонХёк почти перестали разговаривать. Сидя в своей комнате, они каждый занимались своими делами, и Марк больше не поднимал глаза, чтобы поймать взглядом чужую сгорбленную спину. Ему больше не было интересно, что ДонХёк делал, пока он с семьёй смотрел фильмы на ночь глядя. Его больше не волновало то, что усилившиеся дожди удручали ДонХёка, и он перестал отказываться от встреч с друзьями только ради того, чтобы его «брату» не было одиноко. Раны внутри Марка зажили, но они даже шрамами не покрылись: они покрылись льдом, и теперь у него внутри больше не было пожара из эмоций и переживаний. Там был только холод. Грёбаная снежная пустыня. Но как бы зол ни был Марк, как бы ни сжимались его кулаки при виде недовольной рожи ДонХёка, внутри него всё ещё теплилось неизведанное, странное чувство, не дававшее ему окончательно бросить этого несносного мальчишку. И имя этому чувству было ответственность. Марк был в ответе за то, что теперь ДонХёк — часть этого дома (как бы ему этого ни не хотелось), и он не мог допустить того, чтобы его отношение к парню повлияло на отношение других домашних к нему. Он никому не сказал о той ссоре и на глазах у родителей старался взаимодействовать с ДонХёком так же непринуждённо, как и раньше. Но стоило старшим отвернуться, как Марка снова опутывал холод, и он прятался в панцире, не желая прилагать больше усилий, чем требуется. ДонХёк, к слову, и сам прекрасно справлялся с тем, чтобы испортить отношения со всеми вокруг — помощь Марка здесь даже не требовалась. Его бесконечные жалобы, кислое лицо, нежелание учить тайский и вообще делать что-либо действовали всем на нервы, и однажды ночью Марк услышал, как во тьме кухни голос Тэна жаловался Джонни на невыносимого ребёнка, ни в какую не желавшего идти на контакт. Однако каким бы раздражающим не был ДонХёк, члены семьи были привязаны к нему, и каждый из них продолжал мучиться с ДонХёком, как и прежде, но без огонька. Тэн, кажется, устал бороться с новоиспечённым сыном, только ругался с ним по привычке и настаивал на том, чтобы парень говорил только на тайском. Зато Джонни стал необычно много времени проводить с ребёнком. Он буквально прилип к нему, как банный лист, и вечерами Марк часто видел из окна, как его папа и ДонХёк играли в футбол на мокрой от дождя траве. Он ничего не говорил по этому поводу: в конце концов, это было не его дело. Марку не было жалко ДонХёка, абсолютно не было. Он был виной тому, что несколько дней Марк не мог нормально смотреть на своих родителей, что рой неприятных мыслей мешал ему спать ночами, что воспоминания в его голове пробудились и теперь не давали ему жить. Тупая боль сопровождала каждый его шаг, и иногда он еле сдерживался, чтобы не позвонить в скорую: ему казалось, что он умирал каждый раз, когда одиночество большого дома давило на него. Иногда он ловил взгляд ДонХёка, и ему секунду-другую чудилось, что тот смотрел на него, как побитый щенок. Но в следующее мгновение ДонХёк был вновь безразличен и недоволен, как всегда, и Марк чувствовал, как чёрная плесень расползалась у него внутри. Это была злость. Марк часто представлял себе, как по возвращении в Сеул они с ДонХёком разъедутся по разным квартирам, будто никогда не знали друг друга, и как в новой школе будут проходить мимо друг друга с равнодушием и холодом, словно незнакомцы. Он ждал этого момента: притворство суетливых дней истощало его, и он хотел наконец-то расслабиться и вдохнуть полной грудью. Он никогда не думал, что будет так страстно желать чего-то подобного, и это пугало его. Но что он мог сделать со своими чувствами? Иногда он представлял себе, как ДонХёк приходит к нему просить прощения. Как он плачет, как ругается, как заламывает руки и посыпает голову пеплом. Марк прокручивал эти сцены у себя в голове снова и снова, но даже это не могло успокоить его. Ничто не могло унять пожар внутри. Ему казалось, что он серьёзно болен: его то бил озноб, то одолевала жара. А как известно, даже самые твёрдые породы от резкого перепада температур дают трещину. Марк старался как можно меньше времени проводить с ДонХёком. На ночь он часто уходил к ТэЁну, забирался к нему на кровать с ногами и смотрел с ним фильмы, сериалы, выступления или прохождения игр. ДонХёк тоже постоянно пропадал: часто по вечерам его было не дозваться — ни комната, ни кухня, ни трава в саду не хранили следов его присутствия, — и Тэн сварливо причитал, осуждая стремление самого младшего из сыновей в одиночку гулять по окрестностям. Но самому ДонХёку никогда ничего не говорил. Будда знает, почему.

***

Марк бездумно переключал каналы, пока родители суетливо собирались, то и дело мельтеша перед глазами. Тэн чертыхался, по всему дому разыскивая пропавший куда-то зонт: небо клубилось грозовыми тучами, обещая бурю, а им ещё нужно было доехать до друзей и желательно не умереть в процессе. На все просьбы родителей помочь с поиском пропажи Марк только лениво шевелил конечностями, стараясь не подниматься с дивана, и жевал личи, раздражая всех вокруг своим бездействием. В итоге времени осталось так мало, что старый дождевик, который где-то откопал Джонни, показался взрослым отличной защитой от дождя. Надевая кроссовки, Тэн свойственным ему назидательным тоном наставлял детей, вызванных в прихожую: — Обещали ураган. Оставайтесь дома и носа не высовывайте на улицу, если не хотите, чтобы вас унесло в океан. — Тэн хмыкнул, наблюдая за тем, как Марк бездумно грызёт косточку личи, а ТэЁн старательно подавляет зевок. — И мелкому скажите, — он кивнул в глубину коридора, где притаился не пришедший на тайский зов ДонХёк, и покинул дом только после жарких заверений детей, что они тщательно проследят за тем, чтобы младший даже не думал выходить из дома. Естественно, ДонХёка никто даже не стал искать, не то что разговаривать с ним. Марк снова вытянулся на скрипучем диване, заменив кончившиеся личи попкорном и вперив взгляд в какой-то сериал про суицидально настроенных подростков. И оторвался от телевизора, только когда ТэЁн, одетый, как на собственную свадьбу, прошмыгнул мимо него к выходу. — Ты куда? — крикнул Марк, приподнимаясь на локте; обивка неприятно скрипнула под ним, но его больше беспокоило чернеющее небо за окном. — Будет буря, ТэЁн, лучше не ходи. — Здесь недалеко, — раздался упрямый голос старшего брата из прихожей. — Я вернусь завтра утром до приезда родителей. Закрой за мной дверь. — Ты всерьёз оставляешь меня здесь одного? — удивлённо спросил Марк и непроизвольно фыркнул, когда увидел в руках ТэЁна зонт — тот самый, который часом ранее не могли найти взрослые. — Почему же одного? С ДонХёком, — ухмылка старшего выглядела почти издевательской, и Марк аж поперхнулся от возмущения. Раздосадованный, он схватился за одну из дорогих кроссовок ТэЁна, которые тот месяцами выпрашивал у родителей, и запульнул ей в старшего. К сожалению, обувь ударилась о закрывшуюся с грохотом дверь. — Эй-эй-эй, с эирмаксами поаккуратнее! — раздался возмущённый крик ТэЁна. — Что б положил их на место, понял? Марк ничего не ответил, только грозно засопел, сжимая ладони в кулаки. С крайне недовольным видом он поставил кроссовки брата на полку для обуви, а потом, подумав, всё-таки раскидал их по разным углам прихожей: чтобы ТэЁн знал, как бросать его в одиночестве. С чувством выполненного долга Марк вернулся в гостиную. Он пялился в экран телевизора до тех пор, пока тарелка с попкорном не опустела, а шелест веток за окном не привлёк его внимание. Кривые руки деревьев уродливо заламывались и стучались в стекло, будто умоляя спасти их от надвигающейся катастрофы. Небо почернело и обуглилось, словно полено, пожранное ударом молнии. Ветер скулил и свистел, пуская мурашки вверх по позвоночнику, и Марк врубил телевизор на всю громкость, лишь бы только не слышать эти завывания. Несколько секунд он неподвижно сидел на диване, а потом встал и направился к лестнице, внимая спасительной мысли, промелькнувшей в голове: «Надо сказать ДонХёку никуда не выходить». Куда бы Марк ни пошёл, его мелко дрожащие пальцы везде нащупывали выключатель, оставляя за собой дорожку света. Марк любил дождь, но не любил грозу: это буйство стихии, в Таиланде нередко перераставшее в трагедию, пугало его, и сама мысль, что он мог остаться один в продуваемом ветрами доме, выбивала почву из-под ног. Хотя ещё хуже было бы оказаться в такую погоду на улице. Марк чуть не упал, когда обнаружил, что ДонХёка нет в их комнате. В каком-то приступе безумия Ли осмотрел все шкафы в их комнате и даже заглянул под столы и кровати; с нескрываемой тревогой он заглянул во все комнаты на втором этаже, громко хлопая дверьми и неуверенно выдыхая чужое имя, будто боясь спугнуть его обладателя. С колотящимся о рёбра сердцем Марк сбежал вниз по ступенькам и осмотрел туалеты, ванные, кухню, но ДонХёка нигде не нашёл. В ужасе Марк уставился на окно, за которым небо сотрясали раскаты грома и капли дождя яростно ударялись о землю. Наверное, ДонХёк как всегда пошёл погулять. «Нет, — отчаянно покачал головой Марк, вглядываясь в тьму улицы, — сегодня весь день из каждого утюга трубили, что будет буря, он не мог...» Марк осёкся. Вспышка молнии отразилась в его глазах, с ужасом смотрящих на небо. ДонХёк же не знает тайского. Блядь. Марк весь дрожал, пока непослушные пальцы завязывали шнурки на кроссовках, а одеревеневшие руки не хотели просовываться в рукава кожаной куртки. Дождь обрушился на него, закрывая обзор, стоило ему только выбежать на улицу, и пусть это дико испугало его, он не остановился: в несколько шагов он пересёк двор и выскочил за калитку. — ДонХёк! ДОНХЁК! Крики Марка тонули в громовых раскатах, но он продолжал кричать, изо всех сил напрягая лёгкие. Ветер хлестал его спину, валил с ног, и пару раз Марк чуть не упал, пытаясь противиться беспощадным порывам. Вокруг была вода, много воды: лужи превращались в океаны, заливающиеся в кроссовки Марка. Холодные капли били по лицу и затекали за шиворот, но Марку было всё равно: он всё продолжал выкрикивать одно и то же имя. — ДонХёк! ДонХёк! Ответь же! Сверкнула молния, и Марк вздрогнул, когда за его спиной со страшным грохотом упало дерево. Он посмотрел на обрушившуюся махину во все глаза, и леденящий ужас сковал его, когда он подумал, что где-то поблизости ДонХёк мог быть погребён под чем-то настолько же большим и неустойчивым. Вода застелила Марку глаза, и на секунду ему показалось, что он видит чей-то силуэт под упавшим на землю стволом. Вредный мальчишка лежал ничком под тяжёлым каркасом дерева, а из его разбитой головы сочилась багряная кровь, сливавшаяся в одно с бесконечно бегущим потоком... Марк кричал изо всех сил и вглядывался в чужие дворы, в автобусные остановки и детские площадки, тщетно пытаясь разглядеть на опустевшей земле фигуру лучшего друга. Его одежда промокла и прилипла к телу бесполезным грузом, сковывающем движения; его горячие слёзы смешались с холодными слезами бури, а из груди уже вырывался только тихий скулёж, а не полноценный крик. Небо тряслось, как бешеное, и земля ходила ходуном, когда Марк осознал, что сделал круг и оказался возле собственного дома. На улице становилось по-настоящему опасно: ветер гнул деревья, грозясь вырвать их с корнем, и Марка пару раз сдувало в сторону, пока он пытался пересечь лужайку. Марк упал только тогда, когда ему удалось захлопнуть входную дверь. Несколько секунд он лежал без сил на полу прихожей, залитой светом, который он оставил за собой, уходя на поиски ДонХёка. Отдышавшись, он кое-как стянул с себя куртку и кроссовки, превратившиеся в бесполезные тряпки, пока он разрезал ими толщу воды, стекающей вниз по склону. Придерживаясь руками за комод, Марк встал и, опираясь на стены, побрёл по освещённому коридору в сторону гостиной. Он всё ещё мог слышать раскаты грома в своих ушах и ощущать силу ветра, грозящуюся сбить его с ног. Но именно в тот момент, когда Марк тяжело опустился на диван, он осознал, что натворил. Задыхаясь от стыда и горечи, Марк заплакал. — Ты чего ревёшь? — голос ДонХёка разрезал тишину. Марк замер, прислушиваясь к суете у себя за спиной. — Ты ходил на улицу? Ты что, сумасшедший? Там же ура... Воздух засвистел вокруг кулака Марка, бьющего аккурат по скуле ДонХёка, и младший вскрикнул от неожиданности и резкой боли. — Ты чего творишь? Совсем из ума выжил? — Ты где, блядь, был?! — взревел Марк, не помня себя от ярости, и растерянный вид ДонХёка, хватающегося ладонью за наливающуюся синяком щёку, только подливал масла в огонь. — Я весь дом обыскал, тебя нигде не было! — Я пошёл погулять и вернулся, когда стало опасно... — Я пошёл погулять! Я вернулся! — принялся передразнивать Марк, широко размахивая руками и бесясь с вида младшего, смотрящего на него, как на больного. — Какое, блин, погулять? Сегодня весь день предупреждали о шторме! Ведь! День! Но ты же, чёрт возьми, не учишь тайский, откуда тебе знать, да? — Марк, не истери. Ты чего так остро реагируешь? — Это я остро реагирую?! — воскликнул Марк, задыхаясь от возмущения. — Да тебя могло деревом убить или унести ураганом! Тогда бы тебе больше не пришлось учить тайский, потому что мёртвые в принципе не разговаривают! — Ну и что?! — заорал ДонХёк, ощетиниваясь под напором Марка. — Сдох бы, ну и что? Какое твоё собачье дело?! Вместо ответа Марк просто закричал, и от этого крика несло безумием и бурей, сыгравшей дурную шутку с его расшатанной психикой. Старшему потребовалась секунда, чтобы увидеть страх и растерянность на лице ДонХёка — в следующий момент Марк уже повалил его на пол, не слишком соображая, что делает. Боль и злость говорили в нём вместо слов, пока его зудящие от накрывшего голову бешенства кулаки били по груди слабо сопротивляющегося ДонХёка. — И правда, чёрт возьми, какая разница! — кричал Марк, пресекая любые попытки младшего скинуть его с себя. — Нужно было дать тебе сгнить в детдоме! Нужно было просто забить на тебя, всё равно тебя, поганца, ничего не устраивает! Я чуть не сдох, разыскивая тебя по этому сраному району, я думал, ты умер! А тебе, идиота кусок, плевать! Ненавижу, ненавижу тебя! Марк занёс кулак для решающего удара, готовясь размозжить ДонХёку нос своими костяшками, как короткий, но пронзительный звук остановил его. Секунда — и во всём доме вырубился свет. Они остались вдвоём в кромешной тьме — он, тяжело дышащий и дрожащий от ярости, и ДонХёк, ошарашенный и бледный, мёртвой хваткой вцепившийся пальцами в ладонь старшего, сжавшую футболку. Марк думал, что нет ничего страшнее лица ДонХёка, которому объявили о смерти родителей. Но этот ДонХёк, со скорбящим изгибом бровей и ломаной линией поджатых губ, напугал его даже больше. — Ты хотел спасти меня, — выдохнул ДонХёк, и его пальцы затряслись на чужой ладони, ослабившей хватку. Несколько долгих секунд Марк вглядывался в чужое лицо, бледнеющее в темноте, а потом разжал кулак. — Гуляй во время бури, возвращайся в Корею, делай что хочешь! — зло выплёвывал старший, поднимаясь с пола. — Только меня не трогай, достал уже. Всё ещё трясясь то ли от холода, то ли от злости, Марк поднялся по ступенькам на второй этаж и пересёк границу своей комнаты. Он снял мокрые вещи, смятым комком закинул их в угол и залез в кровать, надев пижаму. Накрывшись одеялом, Марк горько заплакал.

***

Утро принесло с собой головную боль и страшный, хриплый кашель, заставивший задыхающегося Марка открыть глаза. Чувствуя себя так, будто вчера по нему проехались бульдозером, парень сел на кровати и согнулся пополам, сотрясаясь от грохота в грудной клетке и саднящей боли в горле. Это были последствия собственных псевдо-геройских поступков. Солнце мягко освещало очертания комнаты. Когда Марку удалось унять кашель, он устремил взгляд болезненных слезящихся глаз в окно. На улице трава, орошённая росой, переливалась бриллиантовым сиянием, и если бы не несколько деревьев, сваленных ничком у них в саду, было бы трудно поверить, что этой ночью разразился настоящий ураган. Марк опустил босые ступни на холодный пол и с усилием пересёк пространство комнаты. Его пальцы бессмысленно перещёлкивали выключатель: свет до сих пор не дали, но сейчас он и не был нужен. Даже не думая переодевать пижаму, Марк спустился на первый этаж. Кухня встретила его дымом и запахом табака, сочащегося из ДонХёка, меланхолично восседающего на подоконнике. Пальцы парня сжимали где-то стащенную сигарету (видно, прогулки в одиночестве не были бесплодны), а губы обхватывали фитиль, и он то ли стыдливо, то ли нервно перевёл взгляд на окно, стоило Марку показаться на пороге. Старший нахмурился и закашлялся: дым когтями царапал чувствительные стенки горла и кружил голову, так что Марку пришлось поспешно открывать нараспашку окна, впуская в дом влажный после проливного дождя воздух. Роясь в шкафчиках в поисках лекарств, Марк недовольно косился на курящего ДонХёка: поганец опять взялся за старое. Когда-то давным-давно, ещё когда они жили в Корее и даже не думали о том, что когда-нибудь станут братьями, ДонХёк бегал курить на крышу во время большой перемены. Марк не имел ни малейшего понятия, как ДонХёк докатился до такой жизни, и спрашивать даже не собирался, только стоял рядом и молчал, лишь иногда причитая о том, что ДонХёк испортит себе голос, если продолжит баловаться сигаретами. Причитания Марка младшего не остановили, зато остановила школьная администрация, обнаружившая творящееся непотребство. Марка записали другу в сообщники, но ему повезло: родители были слишком далеко, чтобы дотянуться до него, и слишком доверяли ему, чтобы всерьёз поверить в его причастность к этому инциденту. Зато ДонХёку досталось знатно. С тех пор Марк ни разу не видел его курящим. Но, похоже, младший просто хорошо скрывался. Все в их семье были против табака. Даже ТэЁн, безбожно прожигающий свою жизнь, брезгливо морщился, когда кто-нибудь из его друзей в его присутствии отравлялся никотином. Марк тем более реагировал на подобные вещи болезненно, ведь они напоминали ему о не самом приятном времени в его жизни. И ДонХёк, пристыженно обсасывающий сигарету не вызывал у него ничего, кроме отвращения. В обычное время Марк дал бы об этом знать, но он был слишком слаб, чтобы возмущаться. — Подавись своим ядом, — пробурчал Марк себе под нос, заливая чудодейственный порошок на дне кружки кипячёной водой. — Ты такой добрый, — отозвался ДонХёк с другого конца кухни, непонятно как услышав чужой шёпот, — а что, если я подавлюсь и умру? — Тебе же лучше. Если родители увидят свинство, которое ты развёл здесь, они сами тебя убьют. А папа занимался борьбой. Он бьёт очень больно. ДонХёк тихо засмеялся, будто в коронном захвате Тэна было что-то смешное, и Марк чуть не пролил кипяток на пальцы, непонятно чему улыбнувшись. На короткий момент его охватило странное чувство веселья, разбившееся о новый приступ кашля, согнувшего Марка напополам. Он упёрся дрожащими ладонями в столешницу и постарался успокоиться. Направившись к столу с зажатой в руке кружкой, Марк поймал обеспокоенный взгляд ДонХёка и сделал вид, что не заметил его. Несколько минут они сидели в тишине: Марк глотал таблетки и запивал их целебным снадобьем, а ДонХёк прижимался губами к остаткам сигареты и вдыхал в лёгкие никотин вместо кислорода. В голове Марка грубым голосом Нины Симоне звучали строчки из «Don’t let me be misunderstood», заевшие с того самого треклятого вечера, и он тихонько качался в такт мелодии, играющей у него в голове. Но в звенящей тишине, царившей на кухне, даже простой вздох ДонХёка был слишком громким, и Марк застыл, прислушиваясь к нему. — Марк, — ДонХёк смотрел на старшего, и его глаза слезились то ли от дыма, то ли от болезни; по крайней мере, Марку так казалось, — насчёт вчерашнего... Входная дверь с грохотом закрылась, и стало слышно, как звенят ключи в тишине и ругается ТэЁн, увидевший, видимо, раскиданные по полу кроссовки. Марк поспешно поставил кружку на стол и со скрипом поднялся, отчего-то засуетившись. — Выкидывай свою гадость, пока ТэЁн не увидел, — кинул он непонятно кому, удаляясь из кухни. — И не кури больше, ты же не отщепенец какой-нибудь. Марк ушёл из кухни, чувствуя, как ДонХёк провожает его спину взглядом.

***

Следующие несколько дней Марк болел, развалившись на кровати, словно король, и принимал любовь и заботу своих подданных-родственников со всей благодарностью, на которую был способен. Несмотря на то, что чувствовал он себя откровенно плохо, болеть в этом доме было невероятным удовольствием. Тэн, пусть и ворчал, мол: "Как это ты так умудрился?" — взбивал ему подушки и не будил на зарядку; Джонни вспомнил о всех любимых сладостях сына и покупал их в неограниченных количествах. Да и в целом все в доме ходили на цыпочках, пока Марк спал, в окружении армии мягких игрушек, безукоризненно охраняющих его сон. Единственным, кто почти не навещал Марка, был ДонХёк. Но у парня и без него было куча сиделок, поэтому он не волновался. Большую часть дня Марку было нельзя спускаться на первый этаж, чтобы не смущать клиентов Тэна своим болезненным видом, поэтому он прописался в комнате ТэЁна и эксплуатировал старшего брата в качестве слуги, прося то принести ему печенья, то молока, то поставить ему мультик, то сделать ну хоть что-нибудь. ТэЁн, причитая и скрипя зубами, все пожелания выполнял и даже не предпринимал попыток согнать братца с собственной кровати. Сам ТэЁн был той ещё заразой, и болезни к нему не приставали, поэтому Марк, хрипящий по ночам над самым ухом, ТэЁна никак не беспокоил, разве что спать мешал. Так продолжалось примерно неделю, во время которой Марк не переставая заверял бабулю по телефону, что с ним всё хорошо — просто он немного приболел. Зажимая телефонную трубку между ухом и плечом, а в руках сжимая чашку с горячим чаем, Марк нередко наблюдал за тем, как нерешительно топчется тень у него за дверью. Она стоит там, кажется, часами, то и дело меряя коридор нервными шагами, и исчезает, завидев кого-нибудь на горизонте, попутно перешептываясь с этим кем-то и что-то передавая больному. Марку было интересно, зачем ДонХёк устраивает весь этот цирк, но узнать причину даже не пытался: он был слишком болен, чтобы разбираться ещё и с этим. Тень вошла в его комнату лишь однажды. Это произошло глубокой ночью, когда ТэЁна почему-то снова не было дома, а все остальные уже спали крепким сном. Марка тогда разрывало от кашля: приступ был настолько сильный, что глаза слезились и ему казалось, что он вот-вот выплюнет свои лёгкие прямо на деревянный пол. В большом доме никто не слышал его страданий, а его собственное тело было слишком слабо, чтобы пойти за лекарствами, поэтому Марк был искренне благодарен, когда на тумбочку рядом с ним опустились кружка с горячим молоком и стопка медикаментов. А ещё он был очень удивлён, когда, чуть-чуть успокоившись, увидел глаза ДонХёка, сверкающие в полутьме. — Ты кашляешь слишком громко, спать просто невозможно, — без запинки отчеканил ДонХёк, видя чужой вопросительный взгляд. Марк знал, что он врёт: несмотря ни на что, в доме была неплохая изоляция, и услышать что-то происходящее за стеной порой было проблематично... если только не прислушиваться. — Спасибо, — смущённо сказал Марк, когда тишина начала давить, а цепкие когти болезни перестали сжимать горло. Он обхватил кружку ладонями и болезненными, усталыми глазами всматривался в темноту — туда, где, привалившись к стене, сидел ДонХёк. — Не за что, — ответил младший. И, неловко поёрзав, добавил: — Я всегда здесь для тебя, ты же знаешь, да? ДонХёк звучал неуверенно и зыбко, будто просил Марка о чём-то, а не предлагал ему свою помощь, и Марку казалось, что в темноте он может видеть, как горят щёки младшего и как он стыдливо отводит взгляд. Ли и сам, наверное, выглядел не лучше: горячее молоко разливало жар в груди, а пар застилал сознание, склоняя его ко сну. — Угу, — чашка двоилась в руках Марка, но он пытался собрать себя по кусочкам: почему-то, ему казалось, что в этот самый момент происходило что-то важное, хотя он и не мог сказать, что именно. — Я выкинул сигареты, — добавил ДонХёк после продолжительной тишины и спрятал ладони в прижатых к груди коленях. Его приглушённый голос доносился до Марка словно в тумане: — Ты прав, я не отщепенец какой-нибудь. У меня есть дом. ДонХёк сидел в комнате до тех пор, пока Марка не свалил сон. Когда же он проснулся следующим утром, младшего уже не было. И Марк бы решил, что ночной разговор ему банально приснился, если бы не пустая кружка и сложенные в стопку лекарства, лежащие на тумбочке.

***

Даже выздоровев, Марк не перестал водиться в комнате старшего брата. С ТэЁном было тепло и уютно: ноутбук на его широкой груди успокаивающе гудел, и Марк мог позволить себе хотя бы на миг отключить голову и отдохнуть. Когда он посреди ночи возвращался к себе, ДонХёк уже спал. Чаще Марк засыпал в кровати брата, убаюканный цветными картинками, сменяющими друг друга на маленьком экране. — Что смотрите? ДонХёк пришёл к ним через две недели. Марк встретил его враждебным взглядом и сжатой до боли челюстью, но всё напряжение как рукой сняло, когда он рассмотрел парня лучше. Волосы младшего были взъерошены, губы поджаты, и вся его поза говорила о готовности уйти. Всё это было так по-донхёковски: и одежда, и поза, и губы, но Марк не мог поверить, что это был младший. Он вспомнил чужие дрожащие пальцы на своей ладони и глаза, свергающие в темноте, и поспешил отвести взгляд. — «I Origins», — ответил ТэЁн, взглянув поверх крышки ноутбука: казалось, он тоже был озадачен появлением ДонХёка, обычно избегавшего любых столкновений. — А про что это? — ДонХёк мялся на месте, как ребёнок, который хочет играть со старшими братьями. И это выглядело так неловко, так странно, что волна смятения занесла Марка, обрушившись на него всей мощью девятого вала. — Всякий антинаучный бред про глаза и всё такое, — ТэЁн даже прикрыл крышку ноутбука, чтобы лучше видеть парня, стоящего у порога, — но картинка красивая. — Ясно. Несколько секунд ДонХёк выглядел так, будто хотел уйти. Марк не знал, что в нём боролось и с чем: может быть, это была гордость и одиночество, может быть, это было чувство вины или задетое честолюбие. Марк не знал. Но по всей закрытой позе парня, по его сцепленным за спиной рукам, нахмуренным бровям и взгляду, устремлённому в пол, Марк мог видеть, что это была страшная, тяжёлая битва. И он не мог смотреть на неё с безразличием. ДонХёк сделал шаг, заскрипели половицы. — Можно с вами? — спросил ДонХёк так тихо, что они даже не расслышали. ТэЁну пришлось попросить его повторить. — Я хочу посмотреть с вами кино, можно? ТэЁн посмотрел на Марка, и Марк понял, что никто не мог сделать этот выбор за него. И дело было не в том, хотел ли он, чтобы ДонХёк смотрел с ними фильм. Дело было в том, был ли он в самом деле достаточно взрослым, чтобы до конца пронести ту ношу, которую он взвалил на себя. У него было два выхода: либо оставаться упрямым и продолжать вариться в собственной желчи, либо смягчиться и дать человеку, ради которого он сорвался в объятия бури, ещё один шанс. И это был не бой с ДонХёком. Это был бой с самим собой. Ведь ДонХёк уже был на коленях, а Марку только предстояло казнить его или помиловать. «Поздно метаться!» — хотел воскликнуть Марк и выпроводить ДонХёка за дверь. «Ты же ненавидишь меня!» — он хотел увидеть, как ДонХёк раскаивается в своих словах и плачет, побеждённый. «Что, хочешь посмотреть фильмы с такими же сиротами, как и ты?» — он хотел... — Да, конечно, — наконец-то прошептал он и всё же прижался к ТэЁну, освободив место на кровати. Похлопал ладонью по белой простыне и повторил: — Конечно, иди сюда. Потому что на самом деле он хотел не этого. Этого хотели его злость, его ярость, его обида: а сам он желал, чтобы ДонХёк пришёл к нему. Неважно: с повинной или с обвинением. Неважно: посмотреть фильм или поиграть на гитаре. Главное, чтобы ДонХёк сам захотел быть с ним. Потому что Марк устал навязываться, устал вытягивать, устал делать первый шаг. Ему было проще сидеть в своей пещере и ждать, пока яркое солнце выйдет из-за туч. Как бы он не был зол и обижен, на самом деле он всегда ждал ДонХёка. И он дождался.

***

Той ночью маленький шаг ДонХёка сделал огромный прорыв в их отношениях. ТэЁн заснул чуть ли не в самом начале фильма и проснулся от диких криков и сдавленных рыданий, потому что: «О, Будда, ей что, оторвало ноги? Реально оторвало? Она бесила меня, но не настолько, эй, не надо!» На следующее утро Марк проснулся от того, что Тэн от удивления выронил свой свисток, увидев, как трое его детей спутались в один комок на кровати. На зарядке он ругал их за обсуждение фильма вместо нормальной растяжки, а потом злился, потому что ДонХёк залетел в ванную на первом этаже быстрее него и захлопнул дверь прямо перед его носом. Тэн не хотел принимать своего поражения: он пытался выломать дверь, ругался на тайском, а в ответ получал только «Я всё понимаю» и надрывное «You can call me monsteeer~» сквозь барабанящие капли душа. — Этот мелкий совсем обнаглел, — сказал он тогда Марку, который тоже не успел занять ванную, но в его голосе слышалось нескрываемое облегчение. — Да, — ответил тогда Марк и удивился тому, насколько легко ему было дышать и говорить. Легче, чем когда-либо ещё. Их отношения не наладились сразу. Мосты возводились постепенно, сначала они были совсем хлипкими и шатались, словно верёвочная лестница, а потом становились всё крепче и надёжнее. Поначалу им было всё ещё неловко разговаривать: ДонХёк пытался поймать взгляд Марка, но тот либо отворачивался, либо избегал, ведь зияющая пустота всё ещё ныла в его душе. Но вскоре, как и когда-то давным-давно, кажется, в другой жизни, она была заполнена ДонХёком. Они всё больше времени стали проводить вместе. Сначала они молчали, потом неуклюже искали темы для разговоров среди просмотренного и прочитанного, потом их стало не заткнуть. Новый мир строился у Марка на глазах: ДонХёк стал проситься смотреть вместе с семьёй вечерние фильмы и засиживаться допоздна, делая тайский. Он просил помочь ему с практикой и даже неуклюже общался с друзьями Марка на ломаном языке, а те смеялись над его акцентом и хлопали его по плечу — мол, молодец. Он много времени проводил с Джонни. Когда ему наконец-то хватило духу сказать взрослому, что ему не очень нравится футбол (или, скорее, когда его беспардонное и саркастичное «я» взяло верх), они перешли на консоль, и Марк впервые за долгое время увидел ДонХёка с джойстиком в руках. Младший теперь посещал все утренние зарядки и занимался на них тем, что пародировал Тэна, говоря: «ТэЁн-а, что ты как бревно, тянись больше, я знаю, ты можешь», — и при этом сам ДонХёк затруднялся встать на мостик с пола. ТэЁна подобное отношение жутко бесило, и однажды он «нечаянно» заехал ДонХёку ногой по лицу. К сожалению (или к счастью), месиво даже не успело начаться, потому что Тэн очень быстро раскидал своих детей по полу и попросил их сосредоточиться на «реально имеющих значение вещах». Но в том, что что-то действительно изменилось, Марк убедился только тогда, когда увидел, как Тэн учит ДонХёка борьбе в их гостиной. Это зрелище шокировало его нежную психику, но он был рад. ДонХёк старался, он очень старался, и все вокруг старались вместе с ним — и в итоге у них начало что-то получаться. В середину июля они вступили так, будто в их семье никогда никаких конфликтов не было.