Don't let me be misunderstood

— Джон безумно расстроен из-за вас, — закрывая дверь машины, сказал Тэн, и его голос затерялся из-за громкого хлопка, — так что советую вам сразу попросить у него прощения. Марк кивнул и, оказавшись на улице, застыл. Их дом был непривычно мрачным: обычно яркие глаза окон поблекли, и только на кухне горел какой-то свет, намекая на то, что там всё-таки кто-то был. Столб с баскетбольным кольцом, державшийся на соплях, наконец-то упал, и полотно с надписью «ШОУ ТРАНСВЕСТИТОВ ЖДЁТ ТЕБЯ, ЛУЗЕР» уныло повисло на водосточной трубе, лишившись второго места опоры. Вокруг было непривычно тихо и свежо, пахло ночью, которую хотелось вдыхать глубоко в лёгкие, ведь этот запах был запахом магии и приключений. Обычно Марк бы задержался на улице подольше, чтобы полюбоваться звёздным небом или посидеть на скамейке на заднем дворе. Но только не в этот раз. С него было достаточно. — Пора домой, — зазвучали его мысли голосом ДонХёка над самым ухом, и Марк обернулся, чтобы увидеть, как друг прошел мимо него и направился к входной двери. Сам Марк поколебался несколько секунд, потом улыбнулся и последовал за ним. Действительно, пора. Даже если страшно и стыдно, пора. Ведь куда ещё идти, как не домой? В коридоре и прихожей было темно, пока Тэн не нажал на выключатель, и от лёгкого движения его пальцев не загорелся свет. Марку показалось странным поведение отца: обычно во время поездок тот не мог перестать тараторить, делясь последними новостями и какими-то своими мыслями, но в этот раз они ехали молча, и даже музыка не звучала в салоне автомобиля. Только один раз тишина сменилась разговором: когда Тэн позвонил мужу сказать, что Марк и ДонХёк нашлись. Папа звонил по громкой связи, поэтому уставший голос Джонни было слышно всем, и это заставляло чувствовать свою вину больше, чем любые угрызения совести. Прислушиваясь к скрипу половиц, Марк думал, как же он будет смотреть в глаза отцу после того, как настолько сильно его подвёл. ДонХёк уныло плёлся рядом, уперев взгляд в пол, и думал о чём-то своём. Может, тоже о Джонни. Может, о произошедшем сегодня. В любом случае, Марк не хотел знать. Телефон Тэна разразился музыкой, когда парни дошли до кухни, и Марк выдохнул с облегчением, не увидев там второго отца. — Алло, мам? Да, они нашлись. Да-да, в целости и сохранности... Сейчас, подожди, — Тэн прикрыл пальцами динамик и возмущённо уставился на ТэЁна, который-таки добрался до родительского виски. — Ну и что это такое? Старший сын только развёл руками и показал на себя: мол, посмотри, как я выгляжу. Выглядел он и вправду не очень: похоже, он вернулся домой не многим раньше них и ещё не успел переодеться и принять душ, поэтому его одежда была мокрой и мятой, а лицо было нездорового цвета, придававшего ему сходство с ходячими мертвецами. — Я чуть не помер, пока оббегал весь район на своих двоих, — громогласно объявил ТэЁн, ничуть не тушуясь под скептичным взглядом отца. — Да я заболею и умру, если не выпью этот виски. Это заявление было крайне спорным, но ТэЁн выглядел так несчастно, что даже у Марка, всегда раздражённого тем, что брату всё сходило с рук, не возникло мысли противоречить ему. Тэн сжалился тем более: он упоминал до этого, что уже отругал старшего сына за необдуманные слова, а ему всегда позднее было неловко перед детьми за свою резкость. Поэтому вместо того, чтобы разразиться новой тирадой, он просто сказал ТэЁну: — Оставь родителям чуть-чуть, алкоголик, — хлопнул его по плечу и продолжил говорить с родственниками. — Да, мам, я слушаю тебя. Я уже понял, что я плохой отец, можно было не напоминать мне об этом. Ладно-ладно, прости. У тебя есть поблизости Пакпао? Мне нужно с ней поговорить. Чем дальше Тэн уходил от кухни, тем тише становились его голос и шаги, а между братьями окончательно повисла неловкость. ТэЁн молча налил виски в гранёный стакан, потом встал и начал копошиться в кухонных шкафчиках, похоже, пытаясь понять, что у них есть из еды. — Вы голодные? — спросил он наконец, выуживая из закромов макароны. Он несколько секунд смотрел на упаковку изучающим взглядом, потом оставил её в покое и пошёл к холодильнику. Марк с ДонХёком переглянулись. Ещё час назад они оба умирали от голода, но теперь ни один из них не спешил давать ответ на заданный братом вопрос. Будто мысли о еде были вытеснены в их головах более важными переживаниями. — В любом случае, родители голодные, — сам себе ответил ТэЁн, решив не дожидаться, пока младшие соберутся с мыслями, — им нужно что-нибудь приготовить. — Джонни ещё не вернулся? — робко спросил Марк. Не видя смысла в том, чтобы стоять истуканом посреди кухни, он сел за стол. ДонХёк сел с другой стороны стола, необычно робкий и тихий. Его голова была опущена, а руки, похоже, сцеплены в замок под столом. Марку ничего не стоило понять, что друг был подавлен. Он вообще довольно хорошо распознавал оттенки изменчивых донхёковских настроений и замечал то, на что другие не обращали внимания. Всякие мелочи типа нелюбви к молоку и боязни насекомых. Раньше Марк думал, что это потому, что они друзья. Теперь он понимал, что дело было совсем не в этом. Собственные мысли смутили Марка, и он отвёл взгляд. Полностью поглощённый взметнувшимися в груди незнакомыми чувствами, он чуть не пропустил ответ брата на свой вопрос: — Нет, он уехал на другой конец города. Мы были вообще без понятия, где вас искать. Нож застучал по деревянной поверхности разделочной доски, пока брат нарезал овощи: похоже, ТэЁн собрался сделать пасту. Он всегда питал слабость к итальянской кухне, но некоторые ингредиенты было сложно найти в Таиланде, поэтому он редко баловал себя и родных. Сегодня же, похоже, все звёзды сошлись: и виски был выпит, и паста будет съедена, как будто жители дома пытались извлечь радость из всего возможного, чтобы хоть как-то пережить внезапный кошмар. — Прости, ТэЁн. Я слышал, тебе досталось из-за нас. Неудобно вышло. — Лучше проси прощения у ДжэХёна: я в шторм вытащил его искать вас вместе со мной. Кажется, он заболел, — ТэЁн хихикнул, будто не было ничего веселее несчастного ДжэХёна, валяющегося на больничном, — вот перед кем тебе реально стоит извиниться. — Ты бессердечный эксплуататор. — Я не заставлял его, он сам пошёл. Марк тяжело вздохнул. Ему живо представился бедный ДжэХён, готовый из-за своей несчастной любви составить компанию ТэЁну хоть в аду, и он невольно поразился тому, какие эти парни идиоты: ТэЁн — потому что ни черта не замечал, и ДжэХён — потому что до сих пор надеялся. Хотя не то чтобы Марк далеко от них ушёл. Он неловко покосился в сторону ДонХёка. Обычно этот парень бы вставил свой комментарий туда, где его не просили, или сострил бы как-нибудь, разрядив атмосферу, но вместо этого он молча изучал свои ногти, будто не было ничего интереснее его обкусанных заусенцев. Было понятно, что самое важное осталось невысказанным, что те, кому действительно нужно было выяснить отношения, так и не смогли собраться с духом, и именно это порождало царящее на кухне напряжение. И, по хорошему, Марку нужно было помочь братьям разобраться друг с другом, чтобы в будущем между ними не было никаких растущих в прогрессии недомолвок. Но ему было так страшно, что в процессе обсуждения сказанного на лестнице ТэЁном всплывёт его последняя реплика (та самая о симпатии Марка к ДонХёку), что он предпочёл пустить всё на самотёк. Пусть Марк и осознал свои чувства, он ещё не был готов заявить о них миру. Нет, это было бы ужасно. Так что меньше лезешь не в своё дело — целее будешь. Он своё ещё отхватит, так пусть хотя бы не сейчас. В коридоре послышались шаги, и Марк решил, что это Тэн возвращается после разговора с родственниками. — Тэн и бабуля помирились? — Сначала поругались, потому что вы сбежали, а потом помирились, потому что надо было вас найти, — пожал плечами ТэЁн. Загремела посуда — старший брат выудил из шкафчика самую большую кастрюлю и пошёл наливать в неё воду. — Ну, насколько я понял. Глупо было от них другого ожидать: не могли же они вечность... ТэЁн осёкся, так и не закончив свою фразу, видимо, не решив, каким образом стоило описать то, что произошло вчера на этой кухне. Марк понимал его: пусть брат и звучал бодро, прошлой ночью они оба были шокированы случившимся, и совсем не были уверены в том, что будет дальше. Но, похоже, что всё обошлось. Внутренне Марк выдохнул: одной проблемой меньше. Но было ещё кое-что, что заставляло его понервничать. — А где эта женщина... ДжунЁн? — О, здесь был такой сканда!.. — Мы сняли ей комнату в гостинице, — Джонни вошёл на кухню, шурша пакетами, и ТэЁн, до этого с восторгом собиравшийся поведать о случившемся месиве, сконфуженно отвернулся к булькающей кипящей водой кастрюле. — Никакого удовольствия видеть её здесь. Марк вскочил со своего места, будто по какой-то причине сидеть перед Джонни ему казалось неуважительным. ДонХёк сделал то же самое, и они оба застыли, ожидая дальнейших действий отца. Необходимость в извинениях была очевидной, но было неясно, с чего начать. Поведение Джонни обескураживало. Марку было бы гораздо проще, если бы отец пришёл злой или недовольный, ведь в таком случае мальчик мог бы начать защищаться или хотя бы мужественно признать свою вину. Но Джонни ничего не говорил и просто выглядел уставшим и расстроенным, словно после неудачного рабочего дня, отчего не было понятно, как на это нужно было реагировать. Со был спокоен и ходил, ссутулившись, курсируя по кухне в поисках стакана для сока, но даже просто шорох его шагов заставлял Марка нервничать. В голове звучали слова Тэна о том, что нужно сразу принести свои извинения, но Марк мог только бездумно пялиться на столешницу, склонив голову и сложив руки на животе, всем своим видом выражая сожаление и готовность принять наказание. Джонни ходил мимо, будто не замечал траурных лиц, но даже ТэЁн, который, в общем-то, был ни в чём не виноват, вздрогнул, когда отец спросил его, понравился ли ему виски — Марк видел это краем глаза. — Как вас занесло в центр города? — будто невзначай спросил Джонни, роясь в холодильнике. ТэЁн, обычно запрещающий родителю кусочничать перед трапезой, и слова не сказал. Марка, до этого молчавшего, прорвало. — Пап, это я облажался. Я не хотел домой, и я... заставил ДонХёка поехать со мно... — Неправда, — решительно вмешался в монолог ДонХёк и, когда Марк удивлённо посмотрел на него, смущённо отвёл взгляд, — это я не хотел домой. Я должен был вернуть Марка, но я предложил ему поехать в центр. — Чушь! Ты ни в чём не виноват. Пап, это я. Я сел на этот автобус, Хёку просто не оставалось другого выбора, кроме как поехать со мной. — Да ты даже не знаешь, на каком автобусе мы ехали! — Ты когда-нибудь заткнёшься? — Сам заткнись! Ты ни в чём не виновен, ясно? Пап, я единственный, кто заслуживает наказания! Тэн, пришедший на кухню посреди ожесточённого спора детей, ошарашенно вскинул брови. Недоверчиво смотря на огрызающихся друг на друга парней, он бочком пробрался к застывшему со стаканом сока в руке Джонни и погладил его по спине. Марк, заметив новоприбывшего папу, решил отвлечься от ссоры с ДонХёком и обратиться напрямую к родителям. — Мне, мне жаль! Я просто хотел развеяться, я не думал, что вы будете нас искать. Я знал, что вам тяжело, но я всё равно... Я готов принять наказание. — Марк бы не уехал далеко, если бы не я, — вмешался ДонХёк, и Марк недовольно поджал губы. В глубине души он был тронут стремлением друга его спасти, но больше его раздражало то, как рьяно ДонХёк отказывался принять помощь старшего. — Так что это всё моя вина. На памяти Марка ДонХёк впервые склонил голову в знак сожаления, и даже ТэЁн присвистнул, вываливая макароны в дуршлаг. Тишина, прерывающаяся лишь шкворчанием в сковородке, давила на нервы. Чтобы понять, чего стоит ожидать от родителей, Марк тайком поднял на них взгляд, и тут же опустил: Тэн и Джонни сурово смотрели на детей, и их скрещенные на груди руки выглядели бескомпромиссно. С ужасом Марк подумал, что в этот раз они действительно попали и пощады им ждать не стоит. — Нам всё равно, чья это вина, — непринуждённо начал Тэн, будто он и не отчитывал их вовсе, а разговаривал с ними в привычной дружеской манере, — вы оба будете наказаны. Вы поступили сегодня крайне некрасиво, — Джонни кивнул, не сводя с детей назидательного взгляда, — и мы просто не можем оставить ваш проступок без последствий. Я рад, что вы это понимаете. Марк кивнул и поклонился. Пусть ему и было горько и обидно, больше всего на свете он был рад, что сегодняшний день наконец-таки подошёл к концу. Пусть и на такой неприятной ноте. За спиной у Марка ТэЁн вывалил первую порцию макарон на сковородку, и из-за этого раздалось шипение. Есть не хотелось от слова «совсем», но Марк не чувствовал себя вправе отказываться: было забавным то, как в свой собственный день рождения он лишился права голоса из-за своей же глупости. Джонни посмотрел на кислые лица своих детей; потом он перевёл взгляд на часы, и на его до этого суровом лице отразились озабоченность и жалость. Он выпил чуть-чуть сока, поставил стакан на стол и странно посмотрел на Тэна, будто спрашивая у того разрешения на что-то. — Вы знаете, какой час? — спросил он наконец, добившись от мужа только вопросительно изогнутых бровей. Марк уныло взглянул на циферблат. Было почти одиннадцать часов вечера — это означало, что они целый день промотались чёрт знает где, да ещё и родителей заставили выбиться из привычного им режима дня. — Десять сорок, — неуверенно промямлил ДонХёк по другую сторону стола. Он явно не знал, зачем его спрашивали о времени, но по его голосу было понятно, что ничего хорошего он не ожидал. — Вот именно. И что это значит? — спросил Джонни, и все подняли на него вопросительные взгляды. Даже Тэн выглядел так, будто был без понятия, что задумал его муж. Джонни тяжело вздохнул, похоже, поразившись медлительности чужих мыслительных процессов, и начал медленно продвигаться вдоль стола туда, где он оставил пакет. — Это значит, что у нашего Марка всё ещё день рождения и сегодня можно простить всё. Так что наказание начнётся с завтрашнего дня, а пока — мы празднуем. Пакет зашуршал, и, когда Джонни торжественно вынул из него торт, Марк почувствовал, что вот-вот расплачется. Растроганный, он не заметил, как его тело само кинулось в объятия к отцу, из-за чего тот чуть не выронил коробку со сладким. Джонни рассмеялся, хлопая сына по спине, и издал крайне удивлённый звук, когда ДонХёк с криками «Джонни, ты — лучший!» юркнул ему под руку. — Ну вот, опять я злой полицейский, — развёл руками Тэн. Его голос должен был звучать раздражённо, но Марк видел его широкую улыбку и то, с какой игривостью он подмигнул мужу — будто он полностью разделял мнение ДонХёка о том, что Джонни нет равных. — Мы всё равно ещё не придумали наказание, — будто оправдываясь, сказал Джонни, и Марк с ДонХёком недоверчиво переглянулись. — Ты говорил, что собираешься прибить их, когда найдёшь, — усмехнулся Тэн. — Я был зол и расстроен, это не считается. Тем более в таком случае нас лишили бы родительских прав. — И не поспоришь. — Если вы сейчас же не сядете за стол, я лишу вас ужина, — прервал супружеское воркование ТэЁн, страшно грозя родственникам лопаткой, — уже две порции остывают: ещё чуть-чуть, и они станут невкусными. — Не дерзи родителям, — с улыбкой пригрозил Читтапон, легонько стукнув сына по шее. Сын остался не впечатлённым. — Пусть сначала родители научатся нормально готовить, а потом поговорим. Джонни пригрозил ТэЁну пальцем, но все знали, что старшему сыну ничего за его дерзость не будет: ведь атмосфера уже была разряжена, а злой ТэЁн реально мог оставить семью без ужина.

***

— Так где вы сегодня всё-таки были? — спросил Джонни, смачно всасывая в рот спагетти. Марку казалось забавным то, что даже абсолютно европейское блюдо его семья, прожившая столько лет в Штатах, умудрялась есть палочками и ничуть не смущаться этого. — В гей-клубе, — прочмокал ДонХёк, облизывая испачканные пальцы. То, как подавился вином Тэн и настороженно дёрнулся Марк, его ничуть не смутило. — Его хозяин — кореец. Как его звали? — Дио, — неуверенно отозвался Марк, наблюдая за тем, как Джонни обеспокоенно хлопал закашливавшегося Читтапона по спине. — Странное имечко, конечно, но Дио был очень мил. Он позволил нам принять душ и выдал полотенца. ТэЁн поставил перед ДонХёком блюдечко с куском торта, но вместо того, чтобы сразу забрать пустую тарелку, вперился в брата взглядом «это, конечно, не моё дело, но я всё равно тебя осуждаю». Поражённо выгнутая бровь старшего ДонХёка ничуть не задела. Более того, он обнаглел настолько, что жестом затребовал себе маленькую ложку, и ТэЁну, возмущённому таким поведением, но всё ещё помнящему нагоняй родителей, пришлось покорно развернуться и уйти за столовыми приборами. Почему ТэЁну, заимевшему ночную жизнь чуть ли не в тринадцать, вдруг захотелось указывать младшим, что им стоит делать, а что — не стоит, Марку было не только не понятно, но и не интересно. Гораздо больше его волновали родители, чьи лица попеременно то бледнели от ужаса, то краснели от злости. — У него было очень холодно, — заметил Марк, желая как-то смягчить напряжение, возникшее из-за слов друга. — Всё потому, что ты мерзлявый. Я без одежды почувствовал себя в раю. — Без одежды?! — возмущённо прокряхтел всё ещё охающий Тэн. Поражённый непробиваемостью ДонХёка, Марк ругнулся себе под нос, еле удержавшись от того, чтобы пробить ладонью лоб, а ТэЁн, севший рядом после того, как разложил торт по тарелкам, хохотнул. Марк посмотрел на брата почти обиженно, на что тот только пожал плечами, как бы указывая младшим на то, что они дилетанты в сфере вранья, и снова уставился в свой телефон, судя по улыбке, прочитывая сообщение от своей девушки. — Я надеюсь, этот Дио знает, что у вас целых два отца, и один из них — мастер борьбы? — спросил Со. Марк повернулся к родителю с грациозностью заржавевшего робота: в интонациях отца шутка смешалась с суровостью, предвещая одновременно и скандал, и очередную порцию смеха, а это редко когда заканчивалось хорошо. — Конечно, знает, ведь Марк ему всю родословную от царя Давида рассказал, — съехидничал ДонХёк, за что получил кулаком в плечо. — Я бы советовал вам лучше следить за этим парнем: он такой болтливый, может ненароком разболтать всем номер банковского счёта или дать ключи от квартиры, где деньги лежат. — Ничего я такого не говорил! — Молодые люди, я надеюсь, вы не делали в том клубе ничего, за что вам было бы стыдно? — строгим голосом спросил Тэн. Выглядел он так, будто собаку съел на этих клубах и точно знает, какие ужасы там творятся. Марк, выбитый из колеи недоверием отца, со смущением и жаром воскликнул: — Да там никого не!.. Но был жестоко перебит другим отцом: — Конечно, они ничего такого там не делали — они же не ты. Игривые тон и взгляд Джонни резко контрастировали с мигом покрасневшими щеками и шеей Тэна, на которого Марк не мог пялиться не иначе как с шоком. Справа от него присвистнул ДонХёк, чьё лицо перекосило от немого хохота, а слева — фыркнул ТэЁн, демонстративно громко отодвинув стул, чтобы выйти из-за стола. Торт всё ещё стоял нетронутым, но старший брат всё равно собирался покинуть кухню, а это означало только одно: намечалась очередная любовная сцена. — Что значит они — не я? Ты теперь всю жизнь будешь припоминать мне это? — запыхтел Тэн, неловко косясь в сторону детей, которые не должны были стать свидетелями родительских разборок. — Невозможно забыть, что ты был завсегдатаем клубов! — Да я ходил туда потанцевать! — Ага, потанцевать. — Да мы тогда даже не встречались, чего ты пристал ко мне? Марк обернулся на ТэЁна, взглядом прося его о помощи, но тот только изобразил рвотный порыв и с траурным лицом покинул комнату. «Вот гад, опять сбежал», — раздосадованно подумал Марк и обернулся на вскидывающих руками взрослых. Каждый раз, когда родители решали показать всему миру, что они не целомудренные асексуальные роботы, сотрудничающие друг с другом, только чтобы зарабатывать деньги и растить детей, ему становилось до жути неуютно. Это как смотреть фильмы с эротическими сценами в десять лет — хочется закрыть глаза ладонями и заорать, чтобы ничего не слышать. Марк немного поёрзал на своём стуле и, убедившись, что родители полностью поглощены спором о событиях столетней давности, решил последовать примеру брата и удалиться. Он было потянул ДонХёка за рукав, чтобы увести его с собой, но тот решительно помотал головой и остался сидеть на своём месте. Младший был напряжён, его лицо будто было слеплено из страха и решимости, и Марк, на секунду залюбовавшись, решил молча покинуть кухню. Всё-таки, думал Марк, шагая вверх по лестнице, у каждого из них была своя причина молчать и повод говорить. И прерывать кого-то в этот момент было попросту неприличным, даже если так хотелось побыть вдвоём. Пока Марк ждал ДонХёка, стрелка часов преодолела отметку полуночи, и Марку исполнились полные пятнадцать. Его веки закрывались, сломленные тяжестью навалившегося дня, но он как мог сопротивлялся сну. Ему нравилось засыпать, повернувшись лицом к ДонХёку и смотря на его безмятежное лицо. ДонХёк никогда не выглядел так умиротворённо, как во сне. Сам Марк довольно часто просыпался от кошмаров или гнетущей темноты, но ДонХёку, похоже, являлись только хорошие сновидения. Младший всегда выглядел так, будто в своих фантазиях находился где-то далеко: в каком-то прекрасном месте, где он проводил время со своими ещё живыми родителями и искренне радовался всему, что имеет. Возможно, в этом замечательном мире ДонХёк даже не знал, кто такой Марк. И, возможно, это было лучшим местом для них обоих. Марк почти проиграл в схватке со сном, когда скрип двери оповестил о пришествии ДонХёка. Парень впустил тонкую полоску света лишь на секунду: после этого он плотно закрыл проход, вновь погружая комнату во тьму. Сонные глаза Марка следили за тем, как размытый силуэт его друга копошился у шкафа, снимая одежду, а потом осторожно ступал по полу к кровати, пытаясь никого не разбудить. — Ты поговорил с родителями? — прохрипел Марк, не совсем понимая, что говорил. ДонХёк вздрогнул и обернулся: лунный свет отразился в его глазах. — Да. — О чём? — Да так, — пожал плечами ДонХёк и забрался в кровать. Две испуганные звезды светили Марку у противоположной стены, а потом ДонХёк моргнул, отвернулся, и старший снова остался во тьме. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи. Марк закрыл глаза и почему-то уснул с твёрдой верой в то, что всё будет хорошо.

***

После продолжительных дебатов Марку и ДонХёку было вынесено суровое наказание: вплоть до отъезда в Корею они должны были убирать весь дом и мыть посуду. Дети покорно приняли свою участь, а вот ТэЁн был в ужасе. Он прекрасно знал, что вся эта эпопея с уборкой закончится тем, что ему придётся убираться за младшими, потому что: «Эти засранцы всё и всегда делают через одно место». О своих опасениях он не преминул сообщить родителям, но они просто махнули на него и рукой и сказали, что это его проблемы. ТэЁн был возмущён как никогда. Весь следующий день семья Джонни и Тэна провела вместе. Было воскресение, обещали переменные дожди и сильный ветер, но Тэн, преисполненный энтузиазма вывести родню из дома, наплевал на прогнозы и, в общем-то, не прогадал: дождя не было, солнце не жарило, ветерок едва дул, лаская голую кожу. Погода была признана идеальной для поездки в парк аттракционов, поэтому в самую последнюю секунду изначально намечавшийся пикник был отменён, и машина свернула в сторону рая для людей с недостатком адреналина в крови. Марк спокойно относился к шатким громадным конструкциям из железа, проводящим людей через опасные для жизни испытания; ТэЁн их боялся, и его взгляд выдавал внутреннюю мольбу о помощи каждый раз, когда их макушки появлялись вдали. Тэн и Джонни аттракционы обожали и всегда использовали детей как предлог, чтобы лишний раз прокатиться и получить скидку за билеты для всей семьи. С появлением любящего экстрим ДонХёка и увеличением скидки на билеты за многодетность, стало понятно, что родителей было не остановить, и ТэЁн начал молиться и симулировать тошноту ещё в машине. — Можно я не пойду? — пролепетал он; его голова была задрана, а на лице был написан ужас, когда он увидел, как огромный корабль пронёсся мимо него и затормозил сверху, оставив пассажиров висеть вниз головой. — ТэЁн-ааа, мы растили тебя мужчиной, а не кисейной барышней! Время показать, чего ты стоишь, — Джонни гордо взял сына за плечи и повёл в самую гущу толпы людей, желавших прокатиться на смертоносном судне. Марк в смешанных чувствах наблюдал за происходящим со стороны, не обращая внимания на вовсю смеющегося ДонХёка. ТэЁн выглядел жалко, но изо всех сил старался держаться мужественно (иначе было никак — собственные родители засмеют), и Марк всё меньше понимал, зачем было подвергать его таким пыткам и расшатывать его психику. — Это семейное времяпрепровождения, а не пытки, — материализовался не пойми откуда Тэн; в его руках было два огромных плюшевых зайца с весёлыми бабочками на шеях. — И в кого он такой трусливый? Ума не приложу. — Что это такое? — кивнул головой ДонХёк на игрушки в руках у отца. — Это я выиграл в тире для Джонни, — гордо ответил Тэн, прижимая зайцев к своей груди с большей нежностью, чем родных детей, — только где мне их оставить, пока мы будем веселиться?.. Иногда Марку было странно осознавать, насколько детьми ещё были его родители. Смотря на Читтапона, просящего игрушки не переживать, что он отнесёт их в камеру хранения, Марк поражался, как этот человек вообще мог указывать ему, что делать. Ища какой-то моральной поддержки, Марк обратил взгляд к ДонХёку, но тот жеста не оценил. — Я не буду сидеть с зайцами, я иду кататься, — буркнул Хёк и прошёл мимо друга к Джонни, уже занявшему очередь. Марк только тяжело вздохнул. На самом деле, выходные в парке развлечений всегда занимали особенное место в сердце Марка, и вечное детство, которое раскрывалось в его родителях в такие дни, играло в этом не последнюю роль. Со взрослыми веселиться было тяжело: у них вечно что-то болело, они всегда выглядяли чем-то обеспокоенными, и каждая вторая конструкция в парке развлечений казалась им подозрительно неустойчивой. Для Джонни и Тэна мерилом крутости аттракциона была громкость криков катающихся на нём людей, и они были готовы бегать за собственными детьми с водяными пистолетами, даже если предварительно съели сахарную вату на одного и запили её молочным коктейлем с кучей взбитых сливок. От такой гремучей смеси обычно болели животы, но Марку и ТэЁну от этого легче не становилось: их команда всегда проигрывала в мини-войне поколений, потому что в родителях воля к победе не умирала, даже когда их желудки давали о себе знать. Марку не очень нравились аттракционы, но зато ему нравилось проводить время с семьёй. Дома пообщаться как-то возможности по большей части не было: каждый сидел в своей комнате, уткнувшись в свой девайс, и поболтать можно было только за ужином — и то если у родителей не было в планах посмотреть какой-нибудь сериал в гостиной. Зато в парке родственники были предоставлены только друг другу. Носить телефоны с собой было опасно, у родителей было хорошее настроение и желание тратить деньги; ТэЁн был слишком напуган, чтобы ёрничать и качать права, и сочетание этих факторов создавало идеальные условия для того, чтобы оставаться довольными поездкой и узнавать друг о друге что-то новое. Обычно где-нибудь на аттракционе свободного падения Джонни начинал рассказывать о новых проектах на работе, а Тэн — о последних новостях диетологии; на американских горках ТэЁн, в сердечном порыве прижимаясь к родительской руке, сознавался во всех грехах и рассказывал о проблемах в школе; на колесе обозрения Марк делился с семьёй самыми интригующими сплетнями о своих одноклассниках и спрашивал совета о том, как ему поступить в той или другой ситуации. В этот раз ничего не изменилось: осталась всё та же гора еды, на которую родители не жалели денег; остались всё те же аттракционы, от ржавого скрипа которых сердце сжималось и ухало куда-то в самый низ желудка; остались всё те же семейные игры в воображаемую войну между взрослыми и детьми и всё те же выигранные в тире игрушки, которые были у всех, кроме Марка (спасибо его плохому зрению). Поменялось только одно: теперь на карте рядом с ним сидел не ТэЁн, а ДонХёк, и их мотало из стороны в сторону, потому что младший был одержим авариями с другими машинами (главным образом — с машинами родителей и брата). Теперь Тэн ездил на некоторых аттракционах по два раза (один — с напуганным до смерти старшим сыном, другой — с романтично настроенным мужем), потому что у обычного партнёра ТэЁна появилась новая компания, которая орала не от страха умереть, а от искреннего наслаждения скоростью. Теперь у команды детей было гораздо больше шансов обыграть родителей, потому что ДонХёк запасся водяными бомбочками, которые в любой момент был готов применить. Когда-то давным-давно, думая о том, что теперь они с ДонХёком братья, Марк представлял себе именно эту картину: ДонХёк искренне веселится со всей его семьёй, но при этом они с Марком остаются нерушимой бандой, готовой в любой момент предать ТэЁна и отдать его родителям в обмен на победу. Но в своих фантазиях Марк не учитывал, что будет влюблён в друга, и этот факт портил идеалистическую картину. Правда, не то чтобы сильно: ДонХёк пока ничего не знал, а даже если и догадывался, то виду не подавал. Внутренние противоречия терзали Марка, поэтому, когда ДонХёк впервые поднял эту тему, старший оказался к ней абсолютно не готов. Они сидели в качающейся кабинке американских горок, подвешенной сверху на железные рельсы, внизу не было ничего — только земля, от которой они скоро удалятся. И Марк невольно сглатывал и цеплялся сильнее пальцами за поручни, представляя, как механизм сверху ломается, и они тут же разбиваются о ковёр газона и квадратных бетонных плит. Впереди них уныло качалась кабинка с Тэном, Джонни и сидящим между ними ТэЁном, который фальшиво завывал какую-то позитивную песню, чтобы как-то отвлечься от страха. Марк сидел вместе с ДонХёком; ещё одно место рядом с ними пустовало. Неожиданно ДонХёк засмеялся, и его голос будто привёл железного монстра в движение: мальчики начали свой подъём к пику трассы. — Ты чего? — спросил Марк. Щекочущий огонь адреналина разгорелся в его груди, когда он видел, как земля медленно удалялась от него. — У тебя такое лицо, будто ты сейчас умрёшь от страха, — прыснул ДонХёк в кулак, и это нелепое движение заставило Марка закатить глаза. — Что за бред, я же не ТэЁн, — фыркнул Марк, и они вместе с ДонХёком по команде посмотрели вперёд, туда, где надрывался пением их старший брат, — вот вчера в шторм ехать в центр города было страшно, а сегодня — пфф, фигня. — Я не думал, что ТэЁн такой нежный. Он выглядит пуленепробиваемым. — Он такой мачо-мэн только с девушками и геями. Во всех остальных случаях он слюнтяй и балабол. — Насчёт балабола — это точно. Такой бред вчера сморозил, — сквозь смех пробубнил ДонХёк, а у Марка внутри всё похолодело. И набирающая высоту кабинка была тут явно не при чём. — О том, что я тебе нравлюсь. Это же смешно. Желание сойти с этого поезда смерти возросло в Марке буквально в бесконечность раз. Он хихикнул, будто полностью поддерживал идею ДонХёка об абсурдности предположения старшего брата, но вышло как-то нервно и ненатурально. Хёк вперил в него вопросительный взгляд, и внезапно идея прямо сейчас разбиться о землю перестала казаться Марку такой уж плохой. — Ты чего такой нервный? Всё-таки страшно? — ДонХёк злорадно усмехнулся и фыркнул, когда Марк начал резко вертеть головой, зажмурив глаза. — Ладно, проехали. Они замолчали, и Марк облегчённо выдохнул. ДонХёк смерил его подозрительным взглядом. — Ты какой-то странный со вчерашнего дня и сейчас ведёшь себя странно. Ты же не можешь всерьёз?.. — Отстань. — Я отстану, но сначала хочу убедиться! Будет неловко, если ты будешь страдать по мне, а я буду шутковать на эту тему... — Мне не может понравиться кто-то, кто бесит меня, а ты сейчас бесишь меня очень сильно. — Ну и слава Богу! — Воскликнул ДонХёк и принялся вытирать воображаемый пот со лба, хотя Марк ощущал это так, будто вытирают руки о его чувства. Младшему было смешно, для него это была одна из множества перепалок, а Марк будто через пытки огнём проходил. — А-то в этом обществе мне уже всякое мерещится... — А что, — выпалил Марк, раздражённый чужими кривляньями, — если ты мне действительно нравишься? ДонХёк так и застыл с нераспознаваемым выражением лица, и на секунду Марк испугался, что друг выкинет его из кабинки за такие шутки. В глазах Хёка неверие явно боролось с шоком, и Марк не мог вынести этот ураган эмоций. Он отвернулся. — Что?.. — прозвучал голос ДонХёка над самым ухом, и в каждом звуке сквозила надежда на то, что его просто надурили. — Это у тебя шутки такие? Очень смешно. — Ты прав. Я пошутил, — рефлекторно выплюнул Марк, но его улыбка дрожала лишь несколько секунд. После этого он выругался и зажмурился, будто в буквальном смысле не хотел видеть, к чему приведут последствия его слов. — Нет, не слушай меня, это не шутка. Я хотел бы, чтобы это было шуткой, но... это правда. Прости. Марк хотел бы ударить себя по лицу за это совершенно ненужное и неуклюжее «прости» в конце, ведь ему не за что было извиняться, он же не планировал убийство ДонХёка, он просто тихо его... любил. Однако чувствовал он себя именно так: пристыженным и виноватым, будто был какой-то великий грех в том, что он хотел держаться с ДонХёком за руки и засыпать с ним в обнимку. Марку казалось, что его любовь — одна головная боль, доставляющая проблемы ДонХёку и ставящая пятно на их дружбе. Но он больше ничего не мог с этим поделать. Он сам выкинул все свои козыри и остался безоружен: чтобы сейчас ни предпринял ДонХёк, Марку будет нечем крыть. Ему придётся молчаливо всё принять, сдерживая слёзы. — Вот как, — Марк ожидал, что ДонХёк будет орать, истерить или проклинать его, но вместо этого он просто посмотрел шокированно, как будто ему нож в спину вогнали, а потом и вовсе отвёл взгляд. Картинка размылась у Марка перед глазами — то ли от слепящего солнца, то ли от чего-то ещё, — и он поспешил отвернуться и сморгнуть наваждение. Кабинка поднялась так высоко, что Марк не видел, как солёная капля ударилась о землю. Ему казалось, что гнев ДонХёка был худшим исходом в данной ситуации. Теперь он не был уверен. Он не мог сказать, что ему было больно. Он просто чувствовал какой-то вакуум внутри, в котором это тихое «вот как» эхом проигрывалось снова и снова с каким-то садистским удовольствием. Марк не знал, что за эмоция разрывала его грудь в тот момент, когда кабинка остановилась, качаясь, в зловещем ожидании падения. Это не было злостью или страхом, это не было болью. Если бы Марк мог описать эту эмоцию словами, он назвал бы её «ощущением неизбежно приближающегося конца». Мир был далеко под ногами Марка: палатки с едой, тир, концертная сцена, скамейки и столики казались игрушечными с такой огромной высоты. На секунду ему показалось, что всё, что происходит здесь и сейчас — это игра, шутка, грёбаная «The Sims», имитация счастливой реальности, в которой он, чисто гипотетически, мог бы быть вместе с ДонХёком. И Марк подумал, что, может быть, они прямо сейчас упадут, и всё закончится. Так почему бы ему не попытаться? — А я? — он поднял голову и посмотрел на смятое горечью лицо ДонХёка, которое говорило за своего обладателя громче, чем любые слова. — Я нравлюсь тебе? ДонХёк раскрыл свои губы в кривом, сожалеющем изгибе, и Марк уже знал ответ до того, как друг произнёс: — Я не знаю, Марк. Я не... Что-то щёлкнуло, и будто сам механизм аттракционов сломался: кабинки на резкой скорости понеслись назад, вниз, вместо того, чтобы ехать вперёд. Марк орал, как потерпевший, раскрытыми от ужаса глазами смотря на то, как прямо на него упало небо и исчезло, когда железная змея со всей дури залетела на другую горку, теперь явив своим пассажирам стремительно удалявшуюся землю. Марк думал, что оглохнет: ТэЁн впереди него кричал совсем не мужским криком, а ДонХёк рядом переходил на ультразвук, когда их мотало на поворотах или переворачивало на мёртвой петле. К концу поездки Марк чувствовал, что лишился души, голоса и сердца, которое затерялось на одном из подъёмов рельсового маршрута.

***

Не имело значения, через сколько лет Марк спросил бы себя, какой чёрт дёрнул его признаться ДонХёку именно так — бездумно и опрометчиво, без малейшей мысли о возможных последствиях; все равно ответа у него бы не было. Он же твёрдо решил скрывать от друга свои чувства, почему он изменил своему решению уже через минуту? В подобной безбашенной спонтанности он винил момент. Да, он просто поддался моменту, а там понесло, закрутило, и вот он уже был в водовороте событий, встречал неожиданно ожидаемый итог секундного сумасшествия. Когда они сошли с аттракциона, шатаясь и врезаясь друг в друга с ойканьем, Марк смотрел на ДонХёка побитой собакой, а ДонХёк вообще на него не смотрел. Вина было накатила на Марка неудержимой волной, когда он представил, сколько неудобств доставил ДонХёку в эгоистичном порыве вывалить на него всё. Он боялся, что ДонХёк снова начнёт зажиматься и прятаться в своём панцире, как случалось всегда, когда младшего ставили в неловкое положение. Но, к его удивлению, ДонХёк наоборот вёл себя как обычно, разве что чуть меньше контактировал с ним и чуть больше активничал с остальными. С одной стороны, это успокаивало — ДонХёк даже иногда делал неловкие попытки перекинуться с Марком парой обыденных фраз, на которые у последнего не хватало фантазии и соображения ответить как-то остроумно. Но с другой, во время семейной трапезы в кафе Марку всё равно было неуютно, и он сидел с натянутой улыбкой, пока все вокруг шутили и смеялись. Расслабленная атмосфера действовала на нервы напряжённому мальчику, а адреналин, испытанный из-за собственной глупости, даже и не думал прекращать гонять кровь по венам с бешеной скоростью. Была ещё и третья сторона, и она, пожалуй, была самой неожиданной для Марка. Он был разочарован. Вариант такого скорого признания ДонХёку Марк никогда не рассматривал, поэтому не мог сказать, чего он ждал от друга (кроме отказа, разве что, но это предсказание как раз-таки сбылось). И всё равно липкое разочарование растекалось всюду, куда бы ни упал его взгляд. ДонХёк вёл себя как прежде, семья вела себя как прежде, мир ни капельки не изменился, когда в самом Марке, казалось, всё перевернулось вверх дном. Это несоответствие давило, и Марк чувствовал себя странно весь оставшийся день. Во время традиционной игры в войну на водных пистолетах он каким-то образом попал в одну команду с Тэном и, к своему стыду, оказался неспособен оказывать какое-либо сопротивление ДонХёку. ДонХёк же, в свою очередь, старался избегать его, из-за чего игра становилась какой-то странной и бессмысленной. В итоге Марк сдал своё оружие и, заявив, что ему поплохело, удалился с импровизированного поля битвы. — Ты чего, приятель? — банка с газировкой зашипела рядом, и Марк присел на скамейку к Джонни, который всё это время издалека наблюдал за игрой. — Что, злые братья обижают тебя? На кого ты своего папку одного оставил там, а? Марк посмотрел на то, как резво Тэн лавировал между двух молодых парней, отстреливаясь от них и попутно крадя у них водяные бомбочки. Сказать, что он проигрывал, язык просто не поворачивался. — Там такой папка, — уныло выдохнул Марк, принимая газировку из больших рук и делая глоток, — а ты на кого его оставил? Всегда же любил бегать с этими дурацкими пистолетами. — Да сегодня я что-то не в настроении. — Ну вот я тоже. Джонни понимающе улыбнулся, и впервые за весь день Марк понял, что всё это время с отцом что-то было не так. В одни моменты он был неестественно весёлый, в другие — бесконечно удручённый и задумчивый. Более того, за всё это время Джонни не рассказал ни одной шутки, из-за которой стало бы стыдно или неловко, а это, в глазах Марка, редко когда видевшего папу серьёзным, было сигналом, что что-то не так. Но он, конечно же, был слишком занят собственными проблемами, чтобы это заметить. Вот чёрт. Смущённый своими невнимательностью и эгоизмом, Марк сидел на скамейке и старательно отводил взгляд в сторону от Джонни. Он не знал, чем можно было помочь и стоило ли вообще лезть, поэтому предпочёл не выходить из зоны безопасности и предостеречь себя от потенциальных глупостей. Он слишком хорошо помнил, каким рассерженным папа был вчера, чтобы снова портить с ним отношения. — Что у тебя случилось? — наконец спросил Джонни, прерывая неловкую тишину. — Ты выглядишь совсем подавленным. Вопрос застал Марка врасплох — он абсолютно не знал, что ему отвечать. Врать не хотелось, но и говорить правду — тоже. В конце концов, кто хотел бы поделиться своим фиаско на любовном фронте с родителем? Марк с гораздо большей бы охотой рассказал об этом ТэЁну, чем Джонни или Тэну, хотя у последних явно было больше опыта в мужских сердечных делах, в то время как старший брат был горазд лишь отказывать любящим его друзьям. — Да так, — неопределённо качнул головой Марк, решив не лгать, но и всей правды не рассказывать, — кое-кто отшил меня. Вот. Джонни глубокомысленно замычал и закачал головой — мол, да, знакомая история. Марк украдкой смотрел на отца, пытаясь прочитать на его лице, понял ли он, что речь шла о ДонХёке. Задумчивое лицо Джонни не давало никаких ответов, и Марку оставалось только молиться, что недогадливость папы не подвела его и в этот раз. — Этот... этот человек так и сказал тебе, что ты ему не нравишься? — осторожно спросил Джонни. — Нет. Он... он сказал, что он не знает. Но из его уст... этого человека, да... это звучит, как полный отказ. — Откуда ты знаешь? Может, он просто не разобрался в себе. Люди порой сами не понимают, чего хотят. Не торопи события. Не нужно мешать людям, когда они делают выбор. Им и так тяжело, а тут ещё и ты. — Я знаю, я просто... не хочу надеяться. Лучше сразу подготовить себя к худшему исходу, потому что, ну... Неоправданные надежды — это очень больно. — Я знаю. — А ты? — спросил Марк, желая перевести тему как можно быстрее. С каждой новой фразой он всё больше понимал, что папа ничем не сможет помочь его несчастью, и ему крайне не хотелось и дальше развивать эту тему. — Ты чего такой хмурый весь день? Джонни пожал плечами. Рассеянная улыбка играла на его губах, а взгляд был устремлён вперёд. Марк услышал крики и повернулся в ту сторону, откуда они доносились. Прямо перед ними разыгрывалась трагичная сцена, в которой ДонХёк и ТэЁн закидывали Тэна водяными бомбочками, перемешивая чужие злые окрики со своим смехом. Марк удивлённо вскинул брови: надо же, они выигрывали. Выигрывали у Тэна. — Я не хмурый, я просто наблюдаю за вами. — Зачем? — Я тут подумал, — Джонни облизал губы и стал нервно потирать ладони друг о друга, — вы с ДонХёком вернётесь в Корею в конце лета. ТэЁн уедет через университет в следующем году. Ты знаешь, что это значит? — Нам нужно завести банковские карточки, чтобы вам было удобнее перечислять нам деньги? — неуверенно предположил Марк. Он давно мечтал о такой карточке, потому что каждый раз забирать месячную сумму на проживание у друзей Джонни было неловко и неудобно. — Нет, мы с Тэном наконец-то останемся одни! — хохотнул Джонни, и Марк прыснул: а чего он ещё, собственно, мог ожидать. — Поздравляю, и что теперь? Джонни посмотрел на сына со странной смесью нежности и тоски во взгляде. Так смотрят на фотографии людей, с которыми не можешь увидеться уже долгие годы. Марку стало не по себе. — Не буду скрывать, когда-то я ждал этого момента, — разоткровенничался Джонни, и Марк закатил глаза, жалея о том, что не мог прямо сейчас встать и уйти, сделав вид, будто не знает этого мужчину. — Когда не нужно будет никого отвозить в школу, делать с кем-то уроки, смотреть мультики вместо того, что хочется тебе. Не смотри на меня так, ты поймёшь, когда у тебя будут свои дети. — Джонни рассмеялся. — Иногда хочется пожить для себя, знаешь ли. Но вот, вы все уезжаете в Корею, и мы с Тэном остаёмся совсем одни. — Корея совсем недалеко, — почему-то начал оправдываться Марк, — пара часов полёта — и мы снова у вас. Джонни ничего не ответил. Где-то вдалеке Тэн, абсолютно мокрый и счастливый, жестами показал, что они с ребятами собираются пойти купить чего-нибудь попить. Джонни кивнул, и его муж, закинув руки на плечи детям, направился в сторону палаток с едой. — Я всегда думал, что у нас с Тэном получилось создать с вами доверительные и крепкие отношения. Но вчера, когда ты убежал, не дав мне и слова сказать, я понял, насколько всё, на самом деле, хрупко. Мы с Тэном стараемся быть толерантными и понимающими: мы сами были подростками, знаем, насколько это буйный возраст. Но теперь оказывается, что этого недостаточно для того, чтобы твой ребёнок не сбежал из дома. Хорошо, что в этот раз мы нашли тебя. Но что будет, если ты будешь скрываться от нас в Корее? Мы ведь можем больше никогда не увидеться. И я могу даже не понять, почему ты так поступил. Где-то рядом раздался плач. Марк и Джонни повернули свои головы, чтобы увидеть, как маленькая девочка тянет свою маму к палатке с мороженым. Её личико искривилось, опухло и стало красным от слёз, а её тщедушное тело всё тряслось в безмолвном протесте маминым просьбам пойти домой. Молодая девушка смущённо убеждала девочку в том, что скоро дождь, что дома ждут мультики, конфеты и куклы, но девочка ни в какую не хотела успокаиваться. Было видно, что её мать начинала медленно выходить из себя. Сердце Марка сжалось. Когда-то он был таким же маленьким, как эта девочка, и так же хотел бесконечно есть мороженное и кататься на каруселях. Он больше никогда не сможет быть таким. Его папы больше никогда не потянут его за руку домой, не устроят для него шоу талантов и не посадят на шею, если он устанет идти. Они даже не смогут его удержать, если он захочет уйти навсегда. Теперь он был сам по себе. Его детство было безвозвратно утеряно. Но оно было счастливым. Его детство. — Пап, я никогда не сделаю этого, — хриплым голосом сказал Марк и зажмурился, когда девушка вышла из себя и начала кричать на дочь, — ты же знаешь, я люблю вас с Тэном. — Я тоже любил своих родителей, когда мне было пятнадцать. В шестнадцать — уже нет, а вот в пятнадцать... — как-то ностальгически протянул Джонни, качая головой будто в подтверждение собственным словам. — Но всё равно спасибо. Надеюсь, это не изменится. А даже если и изменится, я всё равно буду любить тебя, — он улыбнулся сыну и потрепал его по волосам. После этого он встал со скамейки и направился навстречу Тэну, несущему им баббл-ти.

***

В понедельник утром на зарядке Тэн был сам не свой. Он растягивался медленно, гораздо медленнее обычного, и совсем не смотрел на то, как выполняют упражнения его дети, хотя ДонХёк, не скрываясь, филонил, а техника Марка порой была вопиюще неправильной. Тэн не обращал на это никакого внимания: он часто замирал в какой-то позе и смотрел вдаль пустым взглядом. За окном стеной шёл дождь, и барабанная дробь капель была единственной музыкой в тихой гостиной. — Тэн забыл включить аудио-ряд сегодня, — будто невзначай заметил Марк, перехватывая ТэЁна у входа в ванную после тренировки, — может, что-то случилось? Старший брат только пожал плечами. День тянулся лениво и медленно, так же, как песни на первом этаже, переполненном клиентами Тэна, пришедшими заниматься. Делать было абсолютно нечего: Марк так и не смог приспособиться к нормальному общению с ДонХёком, всё ещё стыдясь своего неожиданного признания, поэтому все их взаимодействия были краткими и неловкими, пусть в них и не было никакой враждебности. Из-за этого Марк был предоставлен сам себе, и весь день он провёл, упражняясь в игре на гитаре и пении. Всё-таки осень была не за горами, а они с ДонХёком пропустили целых два месяца учёбы, и нужно было хотя бы сделать вид, что они не растеряли все свои навыки за лето. За ужином Джонни объявил, что в конце недели они все вместе полетят в Корею и останутся там, сколько понадобится. Эта новость ударила Марка под дых и оставила удивлённо молчать всех остальных. Только Тэн выглядел так, будто решение мужа не стало для него «сюрпризом». В то время как все остальные закидывали Джонни вопросами и порой открыто выказывали своё недовольство, Тэн молчал, но по всей его напряжённой и хмурой позе было видно, что он был решительно против этой идеи. — Но пап! — Марк возмущённо вскинул руками, пытаясь привлечь внимание спокойно накладывающего себе добавки Джонни. — Остался всего лишь месяц, я хотел провести его с вами в Тае! Почему мы должны возвращаться в Корею раньше времени? — Марк, ты думаешь, это папина прихоть? — вмешался наконец Тэн, скорее из желания поставить сына на место, чем из искреннего несогласия с ним. — Для нас это так же вынуждено, как и для тебя. — Но зачем мы вообще едем к этим людям? Они так жестоко обошлись с тобой, разве это правильно? — Марк, — тихо позвал ДонХёк, и в его глазах Марк увидел что-то, что напомнило ему о той ночи, когда им позвонили из больницы. Он вспомнил об ужасе, похожем на настоящий, когда он подумал о смерти своих родителей перед Буддой, и взгляд Джонни вчера, в парке. Это был взгляд, полный печали и тоски. — Простите, — пролепетал Марк и продолжил есть. *** — Вы точно ничего не забыли? — Не-ет. — Смотрите у меня! Джонни намерен оставаться в этой треклятой Корее до победного, поэтому не известно, когда мы вернёмся, и вернутся ли вообще некоторые из нас. Поэтому я надеюсь, что вы прислушались к голосу разума и взяли всё необходимое. Если же нет, у меня для вас плохие новости. Тэн грозно возвышался над тремя братьями, безуспешно пытаясь привлечь их внимание, но отпрыски были намертво прикованы к своим смартфонам и, казалось, даже не слушали. Вокруг них кипела жизнь и ворохом опадающих листьев поднималась в воздух суета: люди в самолете громко разговаривали, сновали по салону, резким движением запихивали свои пожитки на верхнюю полку — каждый занимался своим делом. Где-то в хвосте самолёта ревел ребёнок, взволнованные стюардессы перешептывались между собой и помогали пассажирам разместиться. Не дождавшись никакой реакции на свои слова, Тэн с тяжёлым вздохом продолжил: — Вы уже не маленькие дети, где туалет, когда будет еда и как опускается спинка сидения — сами разберётесь. На ноутбуке ТэЁна скачен какой-то фильм, так что вам будет, чем заняться. Мы с Джонни сидим ближе к крылу, и мы собираемся отдыхать, поэтому убедительно прошу вас не показывать своего носа в той стороне и не беспокоить нас. ТэЁн фыркнул и впервые за длинный монолог папы поднял на него глаза. И Тэн без тени веселья на лице кивнул ему: да, серьёзно, и только попробуй сострить по этому поводу. ТэЁн цокнул языком, но нарываться не стал, вместо этого возвращая внимание своему телефону. — Самолёт скоро отправляется, так что я пошёл, — Тэн в очередной раз окинул унылым взглядом отпрысков, уткнувшихся в электронные девайсы, и, понимая, что ничего не добьётся от этих наркоманов, махнул на них рукой. — Не забудьте выключить свои зомбоящики перед взлётом. Нестройный хор голосов ответил ему протяжное «Да-а», и Тэн растворился в возбуждённой и взволнованной толпе людей. Когда самолёт тронулся, Марк в последний раз пробежался взглядом по тексту на экране, после чего выключил планшет. Стюардесса, стоящая прямо рядом с ними, приторно улыбаясь, показывала на себе выполнение инструкций, выданных механическим голосом. Птица из железа и стали плавно двигалась по взлётной полосе, выезжая на основную трассу. Выглянув в окно, Марк прищурился: солнце светило так ярко, что слепило глаза. — Вот же ж, — раздосадовано выдал ДонХёк, сидевший рядом с ним, — весь месяц лило, как из ведра, зато в день нашего отъезда ни облачка. Как будто рады, что мы уезжаем. Марк усмехнулся: голос ДонХёка был едкий и жёг, как крапива, но за этими жёсткостью и сарказмом скрывалась какая-то странная горечь. Всю неделю ДонХёк был счастлив как никто, явно предвкушая своё возвращение на родину. Но стоило его ноге ступить на трап самолёта, как он застыл, мешая толпе идти. Его лицо было полно шокирующего осознания, будто он только что понял, что вообще происходит. Теперь он всматривался в иллюминатор с такой жадностью, словно пытался запомнить каждую черту страны, которую он покидал, на случай, если больше не вернётся сюда. Похоже, Таиланд всё-таки что-то в нём задел. Август в Таиланде пропах дождями и звенел громовыми раскатами в ушах Марка. Всю неделю он никуда не выходил без зонтика и только слушал, как тяжёлые капли барабанят по тонкой ткани, и смотрел на людей, скрывающих свои серые лица за разноцветными шляпками. Марк боялся, что больше не сможет вернуться в Тай, но даже не смог толком попрощаться с местностью, которую так любил: на мокрой траве было невозможно играть в футбол, по сырой и промозглой погоде мороженого совсем не хотелось, а печально опустившиеся под обстрелом дождя растения не восхищали его уставший взгляд. В среду в их деревянный дом в пригороде Бангкока приехали госпожа Убон, Пакпао и тётя Терн со своими детьми, и на какое-то мгновение тихое уныние коридоров зазвенело детским смехом и беготнёй. Марк тупо и без интереса пялился на подаренные вещи; бумажная упаковка шелестела в его руках, и когда-то такие желанные кроссовки и наушники не доставляли ему никакой радости. Бабуля Убон вела себя как обычно, раздавая подзатыльники сыну и восхищаясь пропорциями ТэЁна, а вот Тэн и Пакпао проходили мимо друг друга бочком, стараясь ненароком не задеть. В тот вечер они засиделись допоздна, выпивая совсем не за здоровье бывшего именинника, и сильное похмелье следующего утра сделало зарядку невозможной. — Зато мы всё обсудили, — говорил Тэн Джонни по телефону, параллельно жалуясь на то, насколько тяжело ему даются тренировки, — и, самое главное, поняли друг друга. Другим относительно ярким событием стала прощальная вечеринка с друзьями ТэЁна, на которой старший брат прощался со всеми так, будто видел их в последний раз. Родителей этот бардак не интересовал и они ушли на второй этаж, а Марк с ДонХёком затерялись среди подростков, тайком утаскивая себе стаканы с алкоголем. Неожиданно сильнее всего Марку запомнилось прощание с абсолютно пьяным и несчастным ДжэХёном, всё ещё кашляющим из-за болезни. Ему в какой-то момент стало так плохо, что он решил пойти домой первым из всей компании, поэтому внимание застывших в прихожей жильцов дома было полностью уделено ему. С ТэЁном ДжэХён попрощался быстро: пожал ему руку и обнял порывисто — по-мужски, по-дружески. Зато с объятия с Марком вышли крепкими и долгими. Они никогда не были близки, но всё время чувствовали невидимую связь, объединяющую их, и она заставляла их, совершенно не знающих друг друга, сжимать пальцы на чужих спинах и искренне улыбаться друг другу. В остальном всю неделю Марк просидел дома, наблюдая за тем, как лениво вёл свои последние тренировки Тэн и как Джонни часами сидел в гостиной, бессмысленно пялясь в экран выключенного телевизора. ТэЁн почти не появлялся дома, всё время проводя с Лалисой и больным ДжэХёном, и Марку стало казаться, что их дом поглотило бесконечное уныние. Только шаги ДонХёка лёгкой поступью шумели в коридорах, только его голос, тихо напевающий волшебную мелодию, разливал радость скорого возвращения домой. Счастье ДонХёка ножом вырезало улыбку на лице Марка, и он тоже становился счастлив, но каким-то отравленным, ядовитым счастьем, от которого было сладко и больно одновременно. Потому что ДонХёку не терпелось вернуться в Корею, где он забудет о Таиланде, а Марк забудет о возможности быть вместе с ним. Потому что ДонХёк был частью того гомофобного общества, которое с ненавистью смотрело на семью Марка и на него самого, трепетно хранящего в себе нежные бутоны любви к лучшему другу. Но если это делало младшего счастливым — Марк тоже был счастлив. Даже несмотря на то, что ДонХёк никак не дал понять, что его «не знаю» стало чем-то более определённым. Самолёт пошёл на разгон, и Марк, чувствуя волнение в животе, откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. — Марк, — голос ДонХёка зазвучал рядом с ним, тихий, почти неслышный за хлёсткими порывами ветра, разбивающимися о гладкую поверхность самолёта, — Марк... Спасибо. Колёса оторвались от земли, и Марк зажмурился, коря себя за то, что теперь простого «спасибо» ему было недостаточно.

***

Раны, оставленные смертью, ничем никогда не залечить. Джонни не успел совсем чуть-чуть: он буквально отхватил последние минуты жизни человека, которого когда-то называл отцом, буквально поймал последнее тепло чужих морщинистых рук, которые едва-едва гладили его ладонь, пока тихий, хриплый голос скрипел одно и то же: «Сынок, сынок». Потом свет потух в плохо видящих глазах, и Джонни не дождался ни просьб о прощении, ни прощения. Ничего. Только люди вокруг продолжали плакать, смотреть на него с осуждением и называть его именем человека, которого больше не существовало. Марк услышал эту историю случайно. Родители предложили им с братьями пойти в Хондэ, но он забыл телефон, и ему пришлось вернуться в отель. Он так и не забрал его. Услышав сдавленные рыдания и тихий, убаюкивающий голос Тэна, он так и остался стоять в коридоре. А потом вышел, тихо закрыв за собой дверь. Через несколько дней он посетил похороны совершенно незнакомого ему человека. Среди удручённой, рыдающей процессии спокойные лица его семьи выделялись своими безразличием и спокойствием, поэтому они старались держаться чуть в стороне, не мешая чужому горю. Даже Джонни, явно ещё не пришедший в себя, стоял отдельно от всех и даже не думал хоть как-то взаимодействовать с людьми, которых когда-то хорошо знал, но к которым теперь не имел никакого отношения, даже если в них всё ещё текла одна кровь. — Ему нужно время, — тихо сказал ДонХёк, нервно и печально оглядываясь по сторонам, — нужно время. Марк посмотрел в его грустные глаза и вспомнил, что это было то же самое кладбище, на котором были похоронены его собственные родители. И тогда он понял, почему Тэн купил так много цветов. После того, как тяжёлый гроб намертво засыпали землёй, семья Тэна и Джонни отделилась от группы скорбящих и пошла по извилистым тропинкам лабиринта кладбища. Тишина давила, молчаливые стены надгробных плит удручали, и Марк взял Тэна за руку впервые за очень долгое время. Ему стало страшно, что однажды он вот так будет искать среди серых камней те, под которыми лежат его родители. А для ДонХёка этот кошмар был реальностью. ДонХёк вёл их вверх, на холм, залитый закатным маревом и дрожащий в вечерней застоявшейся жаре. Марк не видел его лица, но он слышал его тяжёлые вздохи и побелевшие костяшки кулака, сжимающего букет бордовых роз. Кулак трясся, но Джонни накрыл его своей ладонью, и дрожь унялась. Марк понял, что они пришли, только после того, как ДонХёк замер с опущенной головой. Две безликие глыбы камней стояли в окружении остальных, точно таких же, и Марк поразился тому, что ДонХёк сумел отличить их. — Не по себе мне здесь, — тихо выдохнул ТэЁн, но услышал его, похоже, только Марк. Дрожащими руками ДонХёк принялся что-то искать в своём рюкзаке, а потом вытащил из него рамку с фотографией и поставил ровно между двумя надгробными плитами. С этой фотографии счастливо улыбались мужчина и женщина, которых Марк лично знал, и которые когда-то были живыми. ДонХёк издал какой-то жалостливый звук, похожий на скулёж, и тут же закрыл себе рот ладонью. Марк было двинулся вперёд, но чья-то рука остановила его, сжав за плечо: он обернулся и увидел серьёзное лицо Джонни. «Не надо, — говорило оно, — пусть он сам». — Мама, папа, — наконец сказал ДонХёк, прерывая гробовую тишину, сковывавшую их всё это время, — это Тэн и Джонни. Тэн и Джонни послушно поклонились, будто перед ними действительно стояли живые люди. — Тэн и Джонни, это мама и папа. ДонХёк обернулся, представляя своих родителей мужчинам, и Марк увидел, какими красными были его глаза. Потом младший снова отвернулся, зашуршал бумажной упаковкой и вызволил цветы из удушающего плена верёвки. Бордовые лепестки рассыпались в разные стороны, и на пожухшей траве они выглядели, словно свежая кровь. — Я принёс вам цветы, вот. — ДонХёк скромно положил букет на землю. — Мне жаль, что я... сделал это только сейчас. Не волнуйтесь за меня, вот. Джонни и Тэн хорошо заботятся обо мне, я очень благодарен. Я никогда не благодарил вас, но теперь я... Он запнулся, и на секунду показалось, будто он сейчас упадёт. Марк хотел протянуть к нему руки, чтобы поймать его, но ДонХёк весь выпрямился и попытался продолжить: — Теперь я... Я б-буду... Теперь... Его голос сломался в рыданиях, не позволяя ему договорить, и солёные капли слёз потекли по его круглым щекам. Он начал вытирать слёзы ладонями; его плечи тряслись не в силах успокоиться, а плач был настолько сильным, что он начал кашлять и задыхаться. Марк смотрел на него большими, испуганными глазами, шокированный эмоциональностью друга, как в первый раз. Как в кино, будто из параллельной реальности, он наблюдал за тем, как Тэн и Джонни накрывают ДонХёка своими объятиями, закрывая его от чужих глаз, и как ТэЁн раскладывает цветы на могилах, не зная, чем ещё поддержать. «Госпожа Ли, — думал Марк, смотря на счастливую женщину с фотографии, и вспоминая её улыбку, вкусную домашнюю еду и яркие изображения на экране, — я позаботился о вашем сыне, как вы и просили. Я никогда его не оставлю». Закончив с цветами, ТэЁн встал рядом с ним, и в каком-то инстинктивном порыве они взялись за руки. Они переглянулись. Ладонь брата была горячей. Он был живой. Они все были живыми. Как же им повезло. Пять фигур стояли на холме, пока умирающее солнце не окрасило землю в красный, уступая место тёмной ночи. Начало холодать, и родители предложили пойти поужинать в каком-нибудь ресторане, но ДонХёк настоял на том, что он хочет остаться ещё на чуть-чуть. Один. Тэн и Джонни переглянулись. Их взгляды были тяжёлыми и обеспокоенными, но, несмотря на явную неохоту, они выполнили желание ДонХёка и ушли, забрав с собой ТэЁна. — Мы будем ждать у ворот, — крикнул на прощание Тэн, и вскоре их силуэты скрылись у подножия холма. — Ты тоже можешь идти, — надорванным от рыданий голосом сказал ДонХёк, когда Марк встал рядом с ним. — Нет, я останусь с тобой. ДонХёк фыркнул; его опухшее, заплаканное лицо исказила зыбкая улыбка, и он ударил друга по спине, то ли в знак протеста, то ли просто по привычке. Марк не сдвинулся с места, не издал ни единого звука. — Вечно ты так, — шмыгая носом, продолжил ДонХёк. Остатки рыданий всё ещё выбивались дрожь и воздух из его груди, и слёзы — из его глаз, но он всё равно продолжал говорить гнусавым голосом: — Не уходишь, когда говорят, ошиваешься рядом, лезешь не в своё дело, действуешь на нервы. Марк зажмурился, пытаясь защитить себя от жестоких слов, а потом почувствовал, как дрожащие пальцы потянули его за локоть. — Спасибо тебе. ДонХёк обнял его в каком-то спонтанном, безумном порыве, и Марк мог чувствовать, как бьётся его сердце, как вздрагивает его грудная клетка, как приятно давят чужие руки на поясницу и отчаянно цепляются за ткань одежды чужие пальцы. Марк замер, поражённый наслаждением и болью, не зная, говорят эти объятия «да» или «нет», порыв они или чувства, начало они или конец. Всё это время он запрещал себе надеяться, но в тот момент, когда нос ДонХёка уткнулся ему в плечо, его сердце забилось с бешеной скоростью, жилка на шее запульсировала, и руки сами опустились на узкую спину. «Если от объятий можно умереть, то я пропал», — рассеянно подумал Марк, но в этот самый момент он был не против уйти из мира именно так. Его руки сжимали фигуру друга так сильно, что ему было проще расстаться с жизнью, чем отпустить его. Когда ДонХёк отстранился, Марк еле подавил в себе желание притянуть его обратно, и покорно посмотрел в его заплаканное, спокойное лицо. — Пойдём домой, Марк, — ветер разнёс голос ДонХёка по кладбищу, и Марк вздрогнул, когда тёплые, гладкие пальцы сомкнулись на его ладони, — пойдём. Марк кивнул, и его сердце пропустило удар, когда ДонХёк слабо улыбнулся ему. И Марку не нужно было спрашивать, какой именно «дом» имел в виду ДонХёк — то мёртвое место, где он жил с родителями, их деревянный коттедж в Таиланде или отель, в котором они поселились на время. Потому что «дом» — это не страна, не город и не помещение. «Дом» — это люди, которые любят тебя и беспокоятся о тебе. Спускаясь с холма, Марк сжимал ладонь ДонХёка и думал о том, что он абсолютно счастлив. Он не знал, было ли решение, когда-то принятое им, верным, но одно он знал точно: у него не было никаких сожалений. Порой даже время не в силах показать, когда мы были правы, а когда — ошиблись, но всё хорошо, пока результат устраивает нас самих. Переступая с камня на камень, Марк думал о том, что, несмотря на все скандалы, страдания и потраченные нервы, он был доволен той жизнью, которая была у него сейчас, и тем, что он мог вот так просто сжимать ладонь ДонХёка в своей, даже если это было ненадолго. И пусть он не знал, как сложится дальше жизнь, пусть будущее было туманно и зыбко, он был точно уверен в том, что не будет ни о чём жалеть. Ведь, в конце концов, он всегда желал своей семье и ДонХёку только самого лучшего.