Don't let me be misunderstood

Раньше Марк бы не согласился ехать на автобусе неизвестно куда, да ещё и безбилетником, но ему так сильно не хотелось возвращаться назад, что даже путешествие автостопом на край света казалось ему заманчивой перспективой. Эта идея была бы ещё более привлекательной, если бы Марку не пришлось брать в это путешествие себя. Его разрывало на части: с одной стороны его грызла вина, а с другой — подтачивал гнев. ДонХёк, сидевший рядом, разобраться в собственных чувствах ничуть не помогал, но хотя бы разговорами не донимал и, вроде как, держал ситуацию под контролем. Пока они стояли на остановке, с недоверием смотря на чернеющее небо, ДонХёк всё хвастался перед Марком, что знает автобус без контролёра, на котором бесплатно можно доехать до классного места в центре. Старший в тот момент был слишком занят своими переживаниями, чтобы хоть как-то обдумать предложение друга, поэтому просто доверился ему. В конце концов, потеряться в Бангкоке было лучше, чем вернуться в дом, сквозивший напряжением. Дождь шёл стеной, и мир за окном автобуса растекался, превращаясь в бесформенные кляксы. Обычно в дешёвом транспорте такого типа стёкол не было, чтобы воздух мог свободно циркулировать по салону, хоть как-то спасая от жары, но во время грозы это было серьёзным недостатком. И пусть в такое время вместо стекла к оконной раме была кое-как прикреплена пищевая плёнка, чтобы хоть как-то спасти пассажиров от дождя, внутрь всё равно то и дело капало, заставляя людей жаться друг к другу. ДонХёк таким образом чуть не спихнул Марка в проход, попытавшись сесть как можно дальше от намокшего места. Младший вжимался в Марка, с ужасом смотря на дождь, прорвавшийся сквозь оборону плёнки, и Марку, чувствовавшему, что он вот-вот мог упасть, наверное, следовало предложить им пересесть в более сухое место. Но ему нравилось то, как плотно бедро ДонХёка прижималось к его бедру, и как ненавязчиво рука ДонХёка была перекинута через его плечо. И ради того, чтобы это ощущение продолжилось как можно дольше, он был готов терпеть все неудобства своего положения. Вот чёрт. Ноги, истерзанные асфальтом и камнями, болели в промокших кроссовках, и Марк морщился от одной только мысли о том, что ему ещё придётся ходить. Где-то глубоко внутри ему хотелось домой: надеть тёплые носочки, принять душ и допить горячий шоколад, оставшийся на кухне. Он с болью думал обо всех предыдущих днях рождения, казавшихся сказкой, а не суровой прозой жизни. Но чья же это была вина? Марк перебирал в голове лица и имена, и, когда он вспомнил ТэЁна, ему стало тошно. Ужасно. То, что сказал ТэЁн, было ужасно. Неужели он и правда всё это время думал о ДонХёке так? А может, они все так думали?.. ДонХёк. Марк замер, напряжённый, его рука и бедро заболели в тех местах, где на него всем весом облокачивался ДонХёк. Застыв в неудобной, но максимально предотвращающей контакт с водой позе, младший сидел рядом неподвижно и смотрел в окно, пытаясь разглядеть хоть что-то за плачущей акварелью пейзажа. Он размеренно дышал и, пока его друг позорно думал о нём, наверняка, размышлял о чём-то абсолютно отвлечённом. Марку хотелось умереть. Он закусил губу до солоноватого привкуса крови во рту и попытался успокоиться. Интересно, как много ДонХёк слышал? «Вряд ли много», — подумал Марк; ему было очень тяжело рассуждать здраво, когда его сердце билось так быстро, будто он был зайцем, зажатым в тиски удава. Он не знал, чего именно боялся: ДонХёка, сидящего рядом с ним, своих чувств или будущего, — но ему почему-то было очень страшно. Однако остатки разума подсказывали ему, что если бы гомофобный ДонХёк услышал предположение ТэЁна, он сейчас не сидел бы рядом с Марком так спокойно. Он бы не побежал за ним. И тем более не протянул бы руку помощи. Но лучше, чем что-либо ещё, Марк знал, что видимое спокойствие ДонХёка могло быть обманчивым. Можно было посмотреть на него и решить, что всё нормально, но на деле младший просто собирался с силами, чтобы сказать очередную мерзость и с разрушительной силой вывалить на тебя всё, что накопилось. Марк уже совершил эту ошибку однажды — позволил ДонХёку скопить всю эту гниль в себе, — но он был без понятия, как избежать её в этот раз. Марк не знал, о чём думал ДонХёк, что чувствовал, и это пугало. Марк не знал, что именно чувствовал он сам, и это пугало вдвойне. Но он знал, что не нужно было сидеть и гадать — это только свело бы с ума. Для того чтобы узнать правду, нужно было просто спросить. Только вот незадача: ДонХёк отлично умел врать другим, а Марк — самому себе. Про себя отсчитав пять секунд, Марк глубоко выдохнул. — ДонХёк, ты... Ммм... Ты слышал, о чём мы говорили... Ммм... С-с ТэЁном? — спросил Марк у друга, но почему-то смотрел на мужчину, сидящего через ряд, пока его пальцы сжимали подлокотники так сильно, словно он в любую секунду мог бы вывалиться из сидения. — Нет. А что? — Марк облегчённо выдохнул и повернулся к ДонХёку. Тот хитро улыбался и нервно теребил мочку уха. — Боишься, что я подслушал какой-нибудь ваш грязный секрет? Марк сглотнул. Вот уж действительно — «грязный секрет». ДонХёк бы, наверное, возненавидел его, если бы узнал, какие чувства порой рождает в Марке. Марк сам себя за них ненавидел. На мгновение Марк позволил себе допустить, что ему нравится ДонХёк. Он закрыл глаза и на долю секунды представил, что они везде ходят, держась за руки, что Марк говорит всем о ДонХёке не как о своём брате или друге, а как о своём парне. Он представил, что читает ДонХёку стихи и поёт песни, как это делают его родители, но картинка исчезла так же мимолётно, как и появилась. Что-то мешало воображению Марка разыграться в полную силу. Он не мог думать о тесных объятьях и украденных с чужих губ поцелуях. Его фантазия рисовала всего лишь одну сцену. ДонХёк спит на кровати, его ноги запутаны в одеяле, а кожа обласкана лучами рассветного солнца. Он отвёрнут к стене; его голова лежит на подушке, и лохматые пряди волос разбросаны по белой наволочке. Его руки прижаты к груди; лопатки остро очерчены косыми тенями, а спина выгнута дугой, и её невыносимую гладкость прерывает цепочка выступающих под кожей позвонков. Марк настолько близко, что может видеть каждую родинку, каждый шрам, каждое родимое пятно. А ДонХёк спит и не знает этого: всё его тело поднимается и опускается в такт размеренному дыханию, а ресницы трепещут. Он спит и ничего не знает, а Марк вынужден сидеть и смотреть на него, вечно находясь на границе сна и реальности. Бедное создание, неспособное ни заснуть, ни окончательно проснуться. Марк не мог представить их с ДонХёком вместе: сколько бы он ни щурил глаза, он не мог думать ни об их первом свидании, ни о первом поцелуе, ни о бессонных ночах. Может быть, это было потому, что Марк так долго запрещал себе об этом думать и теперь окончательно поверил в то, что это невозможно. Он даже не успевал разрешить себе фантазировать, а в его голове уже появлялись тысячи причин, по котором всё, о чём он даже не смел мечтать, было невозможным. Всё было бы нормально, не будь это ДонХёк. Марк был последним человеком на Земле, который мог бы быть подвержен каким-то глупым предрассудкам: жизнь с однополыми родителями научила его принимать любовь во всех её проявлениях. Кроме одного: любви не было места в дружбе. Марк понял это, когда увидел, как многолетняя связь ТэЁна и ДжэХёна рассыпалась в пыль, стоило одному из них влюбиться в другого. У такой напряжённой, неустойчивой и искренней дружбы, которая установилась между Марком и ДонХёком, просто не было шансов. Есть такие люди, которыми дорожишь слишком сильно, для того чтобы испортить хорошие отношения с ними переходящей границы симпатией. Именно таким человеком для Марка был ДонХёк. Они уже не были просто друзьями; ещё не были братьями. Они были друг для друга непонятно кем: слишком дорогими, чтобы отпустить, но всё ещё слишком чужими, для того чтобы схватить покрепче. Их отношения были, как игра в Дженгу: с каждым последующим ошибочным ходом башня становилась всё более неустойчивой, и всё чаще закрадывался страх, что в следующий раз она разрушится. Признаться себе во влюблённости в ДонХёка было для Марка всё равно что со всей дури размахнуться рукой и надеяться, что она пройдёт сквозь деревянное строение, не задев его. Было много причин, по которым они с ДонХёком не могли быть вместе, и Марку следовало забыть о любой романтической симпатии к другу, пусть даже самой незначительной. Марку не нужно было долго думать, чтобы перечислить их: ДонХёк был гомофоб, они с ДонХёком были слишком разные, они с ДонХёком были теперь семьей. Они постоянно находились вместе, они были привязаны друг к другу. Даже если бы они сошлись на какой-то короткий промежуток времени, их отношения обернулись бы настоящей катастрофой: если бы они расстались, это сказалось бы и на их семье. А с ней и так всё было сложно. Но даже понимая, что впереди пропасть, Марк не мог сойти с этого поезда, мчащегося в никуда. Он был в нём, словно в ловушке, не в силах ни сблизиться с ДонХёком, ни отпустить его — ни принять свои чувства, ни избавиться от них. Остаток пути они ехали в тишине. Марк, весь тревога, смотрел на грязные мыски кроссовок и переваривал свои чувства к другу, с горечью понимая, что думать о чужих губах, ключицах и острой линии кадыка — это совсем не по-дружески. ДонХёк сидел молча, игнорируя чужие редкие вздохи, и явно думал о чём-то своём. Автобус нёс их куда-то минут двадцать, следуя своему незамысловатому маршруту, и в какой-то момент Марк перестал понимать, в какой части Бангкока они находятся. ДонХёк так и не сказал ему, куда собирался отвезти их, а Марк так и не додумался спросить. Он был слишком занят своими личными переживаниями, поэтому, не имея возможности всё контролировать самому, полностью доверился ДонХёку. И тем не менее, когда брови друга сошлись на переносице, и он сощурил глаза, вглядываясь в размытое изображение за окном, в груди Марка зашевелилось сомнение. ДонХёк говорил про место в центре (хотя откуда ему вообще знать места в центре), но они ехали уж как-то слишком долго. — Где мы, ДонХёк? — спросил Марк не своим голосом, внутренне не растеряв надежду, что он в очередной раз всё себе надумывал, и на самом деле младший продолжал всё держать под контролем. Однако бледное лицо друга говорило об обратном. — Какая была до этого остановка? — спросил ДонХёк вместо ответа: его голос еле дрожал, да и сам он выглядел испуганным. — Я не знаю... — Ну так спроси! Блин, Марк, не тормози! Марк поколебался несколько секунд, перед тем как перегнулся через проход и спросил у женщины на переднем сидении название остановки. Женщина долго вертелась, пытаясь вспомнить, и всё это время Марк думал, что ДонХёк был готов вот-вот сгореть от нервов и нетерпения, да и его спалить за компанию. Когда младший получил ответ, его лицо перекосило от десятка самых разных эмоций. И пусть Марк не мог толком сказать, что это были за эмоции, но одно он знал наверняка: всё было очень плохо. — Что, не тот автобус? — осторожно спросил Марк, боясь навлечь на себя чужой гнев. — Тот, — кивнул сам себе ДонХёк, — вот только... Он высунулся прямо из окна, под проливной дождь, попытавшись разглядеть хоть что-то за стеной воды. Марк перепугался, что ДонХёк не удержит равновесие и выпадет на дорогу, и стал тянуть друга за руку, вынуждая того полностью вернуться в салон. Мокрые волосы ДонХёка чуть-чуть завивались, обрамляя бледное лицо, и парень тяжело дышал, будто увидел на улице не кварталы центрального Бангкока, а один из кругов Ада. — Чёрт! Проехали остановку, чёрт! — ДонХёк вскочил на ноги, чуть ли не падая из-за резкой остановки автобуса. Марк уже протянул руки, чтобы помочь другу вернуть равновесие, но ДонХёк не дал ему сделать это: он грубо оттолкнул руки друга и стал протискиваться к проходу. — И что нам теперь делать?.. — от неожиданного известия Марк даже не успел разозлиться; он просто бездумно засобирался за куда-то спешащим ДонХёком. — Выходим! Сейчас же! Мальчики выбежали на улицу, еле успев протиснуться в закрывающиеся двери. Створки захлопнулись, цапнув Марка за край рукава, но он сумел выдернуть ткань из плотно сжатой пасти железного монстра, который тут же уехал, окатив подростков из лужи на прощание. Теперь домашние штаны Марка были испачканы в грязи, и в обычное время это привело бы его в бешенство, но в общей суматохе он даже этого не заметил: на улице лило, как из ведра, поэтому его одежда и так уже вся промокла. Грязно ругаясь на корейском, ДонХёк потянул старшего под навес ближайшей автобусной остановки, пытаясь спастись от дождя. Оказавшись в убежище, Марк в полной мере почувствовал себя мокрой тряпкой: вода стекала с него ручьями, а его одежду можно было смело выжимать. Он не сразу заметил, что все еще крепко сжимал ладонь ДонХёка. Марк окинул местность обречённым взглядом. В который раз убедившись в том, что он абсолютно не знает, в какую дыру их завезли, он тяжело вздохнул. — Не та остановка? Серьёзно? — разразился обвинениями Марк, тыча пальцем в сторону ДонХёка. Однако, увидев, как младший снимает с себя мокрую футболку, он растерял весь пыл и смущённо отвернулся. — И-и что нам теперь делать, умник? — Не возникай! Мы здесь из-за тебя, вообще-то! — голос ДонХёка звучал приглушённо, пока он снимал бесполезную тряпку, но когда его лохматая голова показалась из-под ворота, его раздражение зазвучало со всей силой. — Так что сам думай, что делать, умник. — Из-за меня? — поперхнулся возмущением Марк и, не сдержавшись, бешено уставился на ДонХёка, выжимающего футболку. — Да если бы ты не запаниковал, мы бы остались в автобусе, сделали круг и вернулись бы домой! — Так ты вроде не хотел домой! — закричал ДонХёк и хлестнул друга тряпкой. Тряпка ударила старшего по руке и оставила красный след. — Ты, блин, определись наконец! Марк вскрикнул от боли и схватился за горящий ожогом бок. Его злил тон ДонХёка, и он бы непременно пошёл в контратаку, если бы не знал, что младший прав. Поэтому Марк просто обиженно поджал губы и замолчал. Холодный ветер подул со стороны океана, сгибая деревья и посылая мурашки по мокрой коже. Небо потемнело, а за горизонтом не было видно ничего, кроме устрашающей черноты, из-за которой сердце уходило в пятки. Машины уже несколько минут не проезжали мимо, а улица наполнилась мигающим светом фонарей, хотя день, по идее, только что должен был начаться. — Это что, апокалипсис? — недоверчиво спросил ДонХёк, но в его голосе был слышен настоящий ужас. — Шторм обещали, — белыми губами прошептал Марк. Несколько секунд он смотрел на то, как навес автобусной остановки мелко колотится на ветру, словно тростиночка, а потом оглянулся вокруг. — Нужно убираться отсюда. Если бы Марк мог выбирать убежище, он бы выбрал какую-нибудь уютного вида кафешку или буддийский храм, где без проблем можно было переждать любое ненастье. Но дождь и ветер мешали сосредоточиться на чём-либо, угрожающее чёрное месиво надвигалось на них со стороны моря, подгоняя, а под рукой не было ни кошелька, ни телефона, ни гугл-карт, чтобы хоть как-то облегчить себе жизнь. Поэтому действовать пришлось быстро и наобум. Марк и ДонХёк колотились в несколько дверей, пока одна из них, наконец-то, не поддалась, впуская их в подвального вида помещение. Внутри было темно, и отсутствовали окна, но парни были так рады, что шторм остался позади, что это их даже не смутило. Когда их глаза привыкли к темноте и слабой красной подсветке, освещавшей зеркало и несколько экстравагантных ваз, они смогли разглядеть интерьер. Выглядел он дорого и лощёно, будто сошёл со страниц модного журнала с привкусом бунтарства. Марк и ДонХёк застыли в нерешительности, не понимая, что им дальше делать. Ковёр, раскрашенный под зебру, моментально промок у них под ногами и противно заскрипел, стоило ДонХёку сделать шаг. Это, впрочем, было мелочью по сравнению с тем шумом, который наделала упавшая ваза, на которую младший нечаянно наткнулся в темноте. Звук получился настолько громким, что Марк чуть не схватил мини-инфаркт. — Мы закрыты! — донеслось на тайском с очень сильным акцентом откуда-то из глубины помещения, пока мальчики хаотично поднимали с пола вазу, которая, к счастью, не разбилась. — Как вы сюда?.. Ох! Шаги, приближавшиеся издалека, остановились где-то рядом, и Марк поднял сконфуженный взгляд. Перед ними стоял маленький мужчина лет тридцати, ухоженный, с большими глазами и в круглых очках. Он смотрел на детей перед ним со смесью озадаченности и раздражения на лице, и Марк уже испугался, что хозяин помещения отругает их за вторжение и со скандалом выставит на улицу. К удивлению, этого не произошло. Вместо того чтобы закатить истерику, мужчина с нечитаемым выражением на лице достал из кармана брюк свой телефон, быстро набрал чей-то номер и, не спуская с незваных гостей глаз, принялся разговаривать. — Чонин, какого чёрта ты опять не закрыл дверь? Ты хочешь, чтобы нас снова ограбили? — полилось из его уст на чистом корейском, и Марк с ДонХёком удивлённо переглянулись. Мужчина, впрочем, не обратил на это внимание и принялся спокойно ходить из стороны в сторону. Если бы мальчики не понимали, о чём он говорит, они бы даже не подумали, что он был раздражён. — Вообще-то, случилось. У нас в коридоре какие-то дети. Что значит — «это просто дети»? Чонин, это дикие тайские беспризорники. Может, они пришли убить меня! В любом случае, я сейчас поставлю тебя на громкую связь: скажи им убираться отсюда... — Вообще-то, мы корейские беспризорники, а не тайские, — робко сказал ДонХёк, и палец мужчины так и застыл в воздухе, не успев включить в телефоне режим динамика, — и мы не можем уйти: там буря. Мужчина некоторое время смотрел на них озадаченно, то и дело переводя взгляд на плотно закрытую дверь, а потом и вовсе выключил телефон.

***

Марк снял с себя одежду. Оставшись в одних трусах, он робко осмотрелся: комната, в которую их привёл тот кореец, представившийся Дио, больше напоминала номер лав-отеля. Темнота, к которой не сразу привыкли глаза, розовая подсветка, огромная прыгучая кровать с кучей подушек в форме сердец и зеркальный потолок, отражающий всё происходящее внизу. Марку было некомфортно в этом месте. Ещё более некомфортно ему становилось, когда он думал о том, что за тонкой стенкой ДонХёк принимал душ и гладил своё тело в попытке смыть с кожи холод и тревогу. Сглотнув, Марк завернулся в полотенце, выданное им Дио, и вышел в зал. Когда босые ноги мальчика ступили на паркет, он поёжился от холода. В зале усердно трудилось как минимум три кондиционера, и Марку впервые за всё время пребывания в Таиланде захотелось, чтобы их выключили. Неуверенный в том, как себя вести, он робко застыл на пороге. — Иди сюда, я сделал чай, — позвал его Дио и похлопал ладонью по барной стойке рядом с пышущей жаром чашкой, — к сожалению, это всё, что я могу предложить. — Спасибо, этого более чем достаточно, — Марк почтенно поклонился, перед тем как сесть на высокий барный стул, но Дио даже не взглянул на него: так и продолжил что-то печатать на своём ноутбуке. Марк совсем не возражал: в конце концов, их пустили сюда при условии, что они не будут мешать работать. Отпив немного из чашки (чай оказался фруктовым, очень вкусным), Марк немного расслабился и осмотрелся. Интерьер зала мало чем отличался от номера. Это было огромное полупустое помещение со сценой и расставленными по краям красными диванчиками и столами. На стенах тут и там висели огромные фотографии с раздетыми мужчинами в развратных позах, и Марк невольно поёжился. Он кинул быстрый взгляд на Дио и поразился тому, как серьёзный мужчина в очках и жилетке в клетку не вписывался в общую атмосферу помещения. ДонХёк прошлёпал босыми ногами к барной стойке, оставляя за собой мокрые следы. Дио, увидев это, если и был недоволен, виду не подал. На младшем не было ничего, кроме нижнего белья и полотенца, накинутого на плечи. Марк радовался, что вокруг было темно, и он мог увидеть только поблёскивающий на чужой груди жетон. — Тот мужик похож на стриптизёра, — ДонХёк кивнул на ближайшую к ним фотографию и отказался от чая, протянутого ему Дио. Марк посмотрел в сторону, указанную другом. Внутри красной рамки разместился привлекательный парень с невероятно красивым лицом и телом Аполлона. Он был голый по пояс, и Марк мог видеть его идеально проработанный пресс и гибкий изгиб спины. Его длинные ноги были обтянуты кожаными штанами, прекрасно подчёркивавшими формы, а пальцы оттягивали подтяжки, одетые на обнажённое тело. Посмотрев на его лицо, Марк почувствовал стыд. С каких пор его так интересуют обнажённые скульптурные тела? «С тех самых, как тебя интересует ДонХёк», — услужливо подсказал едкий внутренний голос, и Марк зарылся горящим от смущения лицом в ладони. — Он и есть стриптизёр, — спокойно заметил Дио, лишь на секунду отвлекаясь от света экрана. — Это Чонин. — Это ваш друг? — Это моя головная боль, — мужчина усмехнулся, но в этой усмешке было что-то тёплое. — Но можно и так сказать. Он горячий, но бестолковый, этот Чонин. — А вы, получается, из Кореи, да? И давно в Тае? — не унимался ДонХёк; он опёрся локтями на барную стойку, и капельки воды с его мокрой кожи стекли на столешницу. Марка это откровенно отвлекало и, к его стыду, интересовало гораздо больше, чем изображение на стене. Дио кивнул, усиленно продолжая что-то печатать. — Как? И до сих пор не знаете тайского? — Чонин знает, — неожиданно ответил Дио, а потом оторвался от экрана монитора и поражённо посмотрел в пустоту, похоже, что-то для себя осознав, — должен, по крайней мере. Ох, надеюсь, он правильно переводит всё, что я говорю инвесторам и клиентам. — Вот видишь, Марк, знать язык совершенно не важно! — обратился к другу ДонХёк с победной улыбкой, и Марк вздрогнул, ловя себя на том, что всё это время безбожно пялился. — Ну и не учи тайский, дурак, — буркнул Марк, отворачиваясь, — лучше вытрись, а то заболеешь и умрёшь. — Нет, мне так просто комфортно, — ДонХёк вытянул руки в стороны и подставил своё тело холодному потоку, — прохладно. Комната вновь погрузилась в тишину, и было слышно только вертлявого ДонХёка, осматривающего интерьер. — А где туалет? — наконец спросил он, прерывая неловкое молчание. — До конца коридора и налево. ДонХёк ушёл, оставив двух людей в напряжённом молчании. Пока Дио корчил злые рожи, воюя с клавиатурой, Марк исследовал выданную ему чашку вдоль и поперёк. Он знал, что ему разрешают сидеть рядом при условии, что он никому не мешает, но он просто не мог больше сдерживаться. Он никогда не был особенно общительным, но сейчас ему так сильно хотелось поговорить хоть с кем-нибудь, кроме себя, что он был готов переступить через свою обычную нелюдимость. Только не знал, как именно начать разговор. К счастью, ему и не пришлось. — Ты же понимаешь, что вы не можете здесь долго оставаться? — зачем-то сказал своему ноутбуку Дио. И если бы Марк был на месте голубого экрана, он бы не на шутку перепугался из-за серьёзного тона. — Но там буря. — Да-да, я знаю. Имею в виду, когда она закончится. Вы же не одни в Таиланде? За вами может кто-нибудь приехать? Вместо ответа Марк опустил голову. Он всматривался в дно пустой чашки и, наклоняя её из стороны в сторону, гонял чаинки по белому фарфору. Раньше он был уверен, что Тэн и Джонни по первому зову придут, чтобы забрать его. Но сейчас у него не было с собой телефона, и даже если бы и был, он вряд ли стал бы звонить. Он думал, что родители до сих пор могли злиться. Или он сам. — Сбежал из дома? — наконец спросил Дио, и Марк удивился тому, сколько понимания можно встретить в безразличии. — Просто не хочу возвращаться туда. — Очевидно, если ты оттуда сбежал. — Я не сбежал, — упрямо повторил Марк, — я просто поссорился с родителями. Дио глубокомысленно кивнул, как будто слова Марка всё объясняли. Несколько секунд он выглядел так, будто собирался читать нравоучения полуголому мальчику по ту сторону барной стойки, но потом вскинул руки к потолку и воскликнул: — Да что ж такое-то, почему же оно не сходится?! Секунду Марк сидел неподвижно, шокированный чужой бурной реакцией, но потом Дио снова уткнулся в экран ноутбука с невозмутимым лицом, и Марк успокоился. После этой эмоциональной вспышки мужчина почти не подавал признаков жизни, лишь изредка бормотал себе что-то про «тупого Чонина, который не закрывает двери» и: «Надо позвонить ему узнать, не помер ли ещё». Когда Марк понял, что Дио полностью погружён в работу и абсолютно не слушает его, он почувствовал свободу говорить что угодно. Ему всё ещё было неловко прерывать мужчину, но он же не был виноват в том, что у Дио что-то там не сходилось, а у Марка не сходилось абсолютно всё, и ему нужно было вылить это на кого-нибудь, пока он не лопнул. — Вообще, это я накосячил, а не родители, — робко признался Марк, укладывая голову на барную стойку, — но я просто разозлился, что они отменили мой праздник. — Ты серьёзно? Тебе что, пять лет? — раздался ехидный комментарий откуда-то сверху, но Марк его благоразумно проигнорировал. Никто не понимал Марка и его одержимость днями рождениями. Возможно, он бы и сам не понимал, если бы не знал, что их можно не праздновать. До пяти лет Марк взрослел не второго августа, а первого января, потому что всем было плевать, когда он на самом деле родился. Только попав к Тэну и Джонни, он узнал, что обычные дети получают на дни рождения подарки и внимание. До этого момента ему это было так же непривычно, как уличному коту — человеческая ласка. Марк хорошо помнил свой первый день рождения — ему исполнялось шесть лет. В тот день родители взяли выходной, и они всей семьёй отправились в парк развлечений. Марк тогда абсолютно не понимал, что происходит, почему все так радуются, балуют его, хотят ему угодить. Он невероятно растерялся, когда утром родители подарили ему подарок — это был дико дорогой конструктор, который вместо него в итоге собирал ТэЁн, но Марк всё равно радовался ему каждый раз, когда видел на столе в их комнате. Однако сначала он был озадачен: за что ему его подарили, чем он заслужил это? Когда вечером на кухне в их маленькой квартирке на окраине Нью-Йорка выключился свет, и родители внесли огромный торт, напевая поздравительную песню, Марк расплакался. Слёзы текли по его круглым щекам, пока он задувал свечи, желая только одного: чтобы праздник никогда не кончался. «Праздник кончился», — уныло подумал Марк, кладя подбородок на сложенные на столешнице ладони. Свет от экрана отражался в очках Дио, и это напомнило Марку о Джонни. Иногда папа брал работу на дом и засиживался с ней допоздна. В такие моменты у него было необычно сосредоточенное лицо, рядом с ним стояла кружка холодного, горького кофе, и он был настолько сконцентрирован, что его не отвлекал даже бесконечный трёп Тэна, с хихиканьем пересказывающего мужу последние сплетни. Теперь такая привычная и будничная картина казалась Марку блёклым отзвуком прежней жизни, которая осталась навсегда в прошлом. — Я бы хотел, чтобы мне было пять, — наконец сказал Марк, — тогда всё было прекрасно. — А сейчас что? Родители не пускают тебя на дискотеку? — Наша семья разваливается. И похоже, я в этом виноват. Дио закусил губу. Вместо ответа он спросил у Марка, налить ли ему ещё чаю, на что младший утвердительно кивнул. После того как Дио до краёв залил чашку кипятком и прикрепил к краю дольку лимона, он взял в руки пульт, чтобы убавить кондиционер, морозящий прямо над дрожащим Марком. После этого мужчина вернулся к работе. — Это не твоя вина, — обратился Дио к ноутбуку после некоторого молчания, и Марку показался трогательным тон, с которым мужчина убеждал компьютер в том, что он ни в чём не виноват, — если люди не любят друг друга, рано или поздно они всё равно разойдутся, несмотря ни на что. — О, нет, мои родители любят друг друга! — встрепенулся Марк, неожиданно осознав, что обращались к нему. В его голове кадр за кадром стали проноситься моменты, когда Джонни и Тэн кормили друг друга с ложечки, сидели в обнимку на диване, читали стихи или уезжали на романтический уик-енд, оставляя детей госпоже Убон. Однако прекрасная картинка быстро померкла, и Марк снова растёкся унылой лужей по столешнице. — По крайней мере, я так думал. Вчера... они серьёзно повздорили. Вот. — Не может быть! — с каменным лицом заявил Дио, его голос сочился сарказмом. — Люди, которые проводят вместе двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю... поссорились? Какой кошмар. Ты прав, это начало конца. — Но они никогда не ссорились раньше! — Или они никогда не ссорились при тебе. Марк замолчал, озадаченный. Он никогда не думал о такой возможности. Тэн и Джонни были образцом идеальной пары, и было странно представить их ругающимися. Но, может быть, в отношениях родителей и вправду была сторона, которую они никому не показывали? На секунду Марк забеспокоился ещё больше, ведь вдруг открытое недовольство друг другом действительно означало конец их супружеской жизни? Но потом Марк вспомнил, что родители вместе уже почти двадцать лет, и если бы «тёмная» сторона их отношений действительно могла разрушить брак, она бы уже это сделала. — Возможно, вы правы, — нехотя признал Марк, и Дио удовлетворённо хмыкнул, — и дело действительно не в этом. — Тогда что не так? Несколько секунд Марк молчал, пытаясь вспомнить, когда у него впервые появилось это тревожное чувство, сейчас сиреной воющее внутри. Он перебирал воспоминания, словно фотографии, раскиданные в разных местах их большого дома. Сначала Марк думал об Америке, в которой единственной проблемой был он сам и его дикое поведение, потом думал о первых годах в Таиланде. То время было сложным для него, наполненным своими проблемами и неурядицами, но он всегда был уверен в будущем своей семьи и чувствовал поддержку, исходящую от неё. У него никогда не было пусто внутри. Никогда — до этого лета. Марк вспомнил Пакпао, девушку, назвавшуюся сестрой Джонни, и слова ТэЁна — и всё встало на свои места. — Возможно, дело не в отношениях родителей, а в том, как о них думают окружающие, — Дио никак не отреагировал, и Марк почувствовал необходимость объясниться, — они не одобряют их. — Большая разница между родителями? — предположил вслух Дио. — Мать — старше, отец — младше? Разных религиозных конфессий? Марк закусил губу, не зная, стоит ли ему говорить Дио правду или нет. Всё-таки он был из Кореи — мало ли, что могло случиться. — Нет, всё совсем не так, — во рту у Марка пересохло. Он облизал свои губы и стал тереть ладони друг о друга, но всё никак не мог решиться произнести эти несколько слов. — Они... Оба мужчины?.. Дио перестал печатать. Его пальцы, до этого порхавшие над клавиатурой, замерли в воздухе, а на лице отразилась сложная эмоция, которой Марк не мог дать названия. Мальчик сглотнул, когда мужчина посмотрел на него, впервые за весь разговор. — Оу, — сказал он, и из горла Марка вырвался нервный смешок: он уже был готов к тому, что его и ДонХёка голыми выставят на улицу и даже не посмотрят на то, что там шторм. — Твои родители — геи? — Да? — неуверенно кивнул Марк, словно был готов в любую секунду отречься от этой очевидной истины. — Я был усыновлён, — зачем-то добавил он, как будто хотел убедиться, что хозяин клуба не понял его превратно. — Сколько тебе лет? — продолжил допрос Дио, и Марку показалось странным то, насколько заинтересованным выглядел мужчина. — Пятнадцать. — Значит, твои родители вместе уже пятнадцать лет? — Двадцать, если быть точнее. Моему старшему брату семнадцать, а родители встречались ещё до того, как усыновили его. — У тебя есть брат? — Два. ДонХёк, — Марк кивнул в сторону коридора, в котором некоторое время назад скрылся друг, — он тоже мой брат. Марк был готов к чему угодно, но только не к тому, что Дио будет выглядеть впечатлённым. От саркастичного и скучающего взгляда мужчины не осталось и следа: теперь он смотрел на Марка, будто тот был ценным экспонатом. Впервые за весь разговор мужчина отодвинул от себя ноутбук и всем телом повернулся к мальчику. — И какого это, когда твои родители мужчины? — Нормально, — Марк пожал плечами, не понимая, к чему вообще был задан этот вопрос. — Если вам интересно, был ли у меня разрыв шаблона, то могу сказать, что в пять лет меня ничего не смутило. А вот ДонХёк, — он закусил губу, — это то, про что я говорил. Осуждение. Неодобрение. В последнее время я сталкиваюсь с этим всё чаще и чаще. Это неприятно. Марк поёжился, будто сама мысль об этом причиняла ему физическую боль, и удивился, когда увидел понимание, отразившееся в чужих глазах. — А как твои родители справляются с этим? — Никак. Не знаю. Я не видел, чтобы они с чем-то справлялись. Они всегда вели себя как ни в чём не бывало. Хотя... недавно я узнал, что... родственники одного из моих отцов плохо обошлись с ними, когда они приехали в Корею. Просто потому, что они — геи, — Марк вспомнил Тэна, скрестившего руки на груди, его напряжение и враждебный тон, и впервые в жизни он задумался над тем, как тяжело папе было выносить всё это. — Думаю, это сильно их задело. — Это Корея. Всем известно, что эта страна — консервативная клоака, — неожиданно резко высказался Дио, морща нос, — другого от неё глупо было бы ожидать. Враждебная среда. — Да, враждебная среда! Тяжело, когда живёшь в ней, поэтому родители обосновались в Тае. Так спокойней. Но недавно... недавно я принёс кусочек враждебной среды к нам в дом, — Марк с тоской посмотрел туда, где недавно скрылся ДонХёк. — Я думал, что проблемы пришли с этой женщиной... сестрой отца — она правда грубая. Но проблемы всё это время были рядом. А я и не замечал. Марк никогда не думал о том, как именно ДонХёк взаимодействовал с другими обитателями дома: он был слишком занят собственной борьбой с ним и абсолютно забыл про остальные фигуры на шахматной доске. Марк знал, что ДонХёк был гомофобом, и это было ему неприятно, но он думал, что это была его личная война, его собственная незаживающая рана. Он и представить не мог, что родители тоже видели эти взгляды; взгляды, полные ненависти, которыми ДонХёк поначалу одаривал их, сидя с ними за столом. Но слова ТэЁна подтверждали обратное — они всё видели. Всё видели, но ничего не говорили. — Я заставил их переживать раз за разом всё то, с чем они столкнулись в Корее, — Марк почувствовал, что вот-вот заплачет: он был так противен себе. — И я заставил ДонХёка жить с неприятными людьми. Вы думаете, я всё испортил, да? Дио молчал некоторое время, глубоко погружённый в мысли, а потом его брови решительно сошлись на переносице. Он выглядел твёрдо, и Марк не знал, что эта твёрдость ему принесёт. — Я думаю, что ты не совсем понимаешь, через что пришлось пройти твоим родителям, — медленно начал мужчина. Его пальцы нашли стаканы за барной стойкой и принялись протирать их, хотя Марк не видел на них и пятнышка. — Потому что даже я этого не понимаю, а я состою в отношениях с другим мужчиной уже семь лет. Удивление Марка отразилось в неловкой тишине, повисшей между собеседниками. Только кондиционеры гудели, да воздух свистел, пока мальчик пытался придумать, что сказать. — С-счастливых?.. — наконец неловко выдохнул он; его щёки слегка покраснели, будто ему собирались доверить секрет. — Счастливых отношениях? — Иногда счастливых, иногда — не очень; иногда не состою, иногда жалею, что состою, — неопределённо покачал головой Дио. — Но мы даже перебрались в Таиланд, чтобы быть вместе. Наверное, это что-то да значит. Стаканы скрипели в тишине, пока Дио почти любовными движениями натирал их до идеального блеска. Чай Марка остыл, и мальчик бы мог даже осмелеть и попросить долить кипятка, если бы не чувствовал, что такими нехитрыми манипуляциями мужчина набирался смелости сказать что-то очень важное. — Отношения между людьми гораздо сложнее, чем тебе кажется. Ты ведь знаешь, что это за место, да? — Дио сделал широкий жест рукой, показывая Марку зал, в котором они сидели, вместе со всеми его диванами, столами и развратными фотографиями. — Это бар?.. — неуверенно предположил Марк. — Это гей-клуб. Губы Марка сложились в удивлённое «О», а сам он весь зарделся: родители ему даже думать о таких местах запрещали. — Бангкок довольно маленький, и геев в нём не так много, смекаешь? Каждый вечер я здесь вижу одних и тех же людей. Я не знаю, что они думают. Может, они думают, что приходят искать сюда любовь. Может, они даже находят её. Но каждый раз — разную, — Дио усмехнулся. — Мы в Тае уже лет пять, я прекрасно знаю всех постоянных клиентов и иногда заходящих. Очень мало кто из них состоит в постоянных отношениях, и лишь единицы решились на брак и уехали в другую страну. Можно, конечно, предположить, что люди, ищущие стабильности, не ходят в гей-клубы, но я сам подцепил Чонина в подобном месте семь лет назад. Мы до сих пор не можем решиться на брак. Понимаешь — ответственность. Всегда легче быть рядом, когда нечего делить, нечего терять и можно просто собрать вещи и уйти, когда тебе надоест. Людям, к сожалению, сложно остановиться на одном — всегда кажется, что где-то есть лучше, вот они и перебирают. — Разве вам?.. Разве вам не хочется семью? Детей?.. Дио только пожал плечами. — Я же говорю — ответственность. Для геев семья — не логичное завершение отношений, поэтому они сто раз подумают перед тем, как вступать в брак. Усыновление — тоже тот еще геморрой. Я смотрел, как всё это происходит, и могу сказать, что это нервы треплет конкретно. Да и внутри, сам понимаешь, всегда это сомнение, тысячи «но». Он горячий, но бестолковый: сегодня мы вместе, но где мы будем завтра? Я имею в виду: Чонин не может научиться входную дверь на ключ закрывать, как он будет за детьми смотреть? И после усыновления детей мы уже не сможем разойтись, как ни в чём не бывало, нас теперь не только двое, наши отношения важны кому-то ещё. В общем, всё сложно. Дио оставил в покое последний гранёный стакан и зарылся лицом в ладони. Марку на секунду стало жалко его: было видно, что кореец не одну ночь провёл за размышлениями на эту тему. — Я это к чему. Если твои родители решились на брак и усыновление детей — и не сейчас, а в те времена, когда это было чертовски сложно, — это говорит о них, как о людях. И я не думаю, что они стали бы принимать решения, к которым не были бы готовы. И тем более позволять последствиям этих решений повлиять на свои отношения. Поэтому что бы ты там ни натворил, просто доверься им, усвой урок и иди дальше. Дио замолчал и кинул странный взгляд куда-то в сторону, щуря глаза, но Марк не заметил этого, слишком поражённый услышанным. Он никогда не задумывался над тем, через сколько всего пришлось пройти Джонни и Тэну, начиная с побега в Америку и заканчивая свадьбой в Испании. Он всегда принимал то, что родители вместе, как должное, и не думал об истории, которая скрывается за этим. Он думал о том, как сложно было его терпеть, но совершенно не думал о том, как сложно было лететь за ним в Корею, как сложно было Тэну бросить танцы, а Джонни — работать сверхурочно. Эти люди вложили все свои силы в то, чтобы сделать сказку реальностью, и со стороны Марка было таким грубым просто взять и перечеркнуть в своей голове все их старания из-за того, что наступили тяжёлые времена, которых раньше удавалось избежать. — Родители поженились только в две тысячи девятом, в Испании, до этого они носили кольца из Лас-Вегаса, — зачем-то начал говорить Марк, больше себе, чем Дио, — я был на их свадьбе. Они долго копили, но она всё равно получилась скромной. Гостей было мало, Тэн сам ставил танец, друг Джонни был фотографом. Но зато они максимально потратились на еду и костюмы. У них были дорогущие парные костюмы!.. У нас были... Мы были все в одной гамме, где-то даже есть фотография. — Марк вспомнил снимок на холодильнике, где он стоит с родителями и ТэЁном. За шесть лет он перестал замечать его, но если так подумать: на этом квадратном паралоиде они выглядят безумно счастливыми. — Не могу поверить: они поженились только в две тысячи девятом... они так долго ждали. — Хотя бы дождались. — Мне нужно позвонить им, — решительно сказал Марк, — можно воспользоваться вашим телефоном? Мягкая улыбка проскользнула на лице Дио, и он кивнул. Его рука зашарила по столешнице в поисках смартфона, и, когда оказалось, что телефона нигде поблизости нет, Дио пришлось встать и отправиться на его поиски. Марк наблюдал за тем, как мужчина, вздыхая, ходит по всему залу ровно до тех пор, пока свет не погас, и помещение не погрузилось во тьму. — Полагаю, теперь искать бесполезно, — резюмировал голос Дио откуда-то из темноты: Марку было тяжело так сразу привыкнуть к черноте комнаты без окон. — Электричество вырубили: связи, скорее всего, тоже нет. Ну что за страна? — У вас тоже света нет? — Марк встрепенулся, когда услышал голос ДонХёка; он уже поставил ноги на холодный пол, чтобы немедленно пойти на зов, но потом остановился. Он не может следовать всюду, куда его тянет ДонХёк. — Где ты был? — спросил Марк вместо этого, и из темноты раздался смешок. — Он был очень далеко, — саркастично сказал Дио. — Я нашёл одно место, — заявил ДонХёк вместо ответа. Глаза Марка, чуть привыкшие к темноте, увидели, как серый силуэт младшего решительно приближался к нему. Марк почему-то зажмурил глаза, словно ожидая удара, но вместо этого почувствовал, как его схватили за руку. — Пойдём, покажу. Дио посмеивался над ними откуда-то из темноты, и ДонХёк бросил в никуда раздражённый взгляд, крепче сжимая ладонь друга и громче топая босыми ногами по паркету. Марк ещё секунду назад говорил себе, что не будет поддаваться ДонХёку и следовать за ним везде, как слепой щенок, но он просто не мог сопротивляться ускоряющемуся темпу, с которым они стремительно покидали зал и устремлялись в кромешную тьму коридора. Узкий проход обдавал холодом и был чертовски пугающим. Чернота пространства оставляла место воображению, которое уже услужливо рисовало Марку сюжеты фильмов-ужасов, в конце каждого из которых они с ДонХёком становились добычей психопатов или потусторонних сил. Даже то, что Марк когда-то уже пересекал этот коридор, делу не помогало: он затормозил перед самым дверным проходом, отказываясь идти дальше. ДонХёк медленно обернулся; в темноте его лицо казалось каким-то серым и невероятно серьёзным. Марк сглотнул, когда ехидная усмешка раскроила чужие губы. — Ты что, боишься? — спросил ДонХёк, и от его едкого тона гордость Марка встала на дыбы. — Пфф, нет, — фыркнул Марк и, невзирая на бешено колотящееся сердце и одеревеневшие ноги, упрямо прошествовал мимо ДонХёка, не забыв задеть того плечом. С зажмуренными глазами Марк дошёл примерно до середины коридора и потом, осознав, что совершенно не знает, куда идти, остановился. Он даже сначала не понял, что действительно открыл глаза: в пространстве вокруг не было никакой разницы, мир был всё таким же чёрным, и в нём было ни черта не видно. На секунду Марку показалось, что он ослеп, и страх, стрелой прорезавший нутро, выбил из него судорожный вздох. После этого коридор погрузился в тишину (хотя Марк больше не был уверен в том, что это место действительно было коридором). Вокруг было так тихо, что Марку показалось, он может слышать шум своей крови, бегущей по венам, и это не на шутку напугало его. Он попытался сконцентрироваться, чтобы уловить хотя бы дыхание ДонХёка, но потом понял, что не слышит абсолютно ничего. — ДонХёк? — неуверенно позвал Марк, пытаясь нащупать стену в темноте и опереться на неё. — Где ты? Тишина ничего не ответила, и Марк сглотнул. Меньше всего на свете ему хотелось остаться одному в этом жутком месте. Мальчика разрывало от желания вернуться в зал или закричать, зовя на помощь, но вместо этого он стоял неподвижно, скованный страхом. В темноте послышалось, как скрипит дверь, и Марк испуганно замотал головой, пытаясь определить, откуда исходит звук. Его зрение подвело его, и повсюду ему начали видеться то ли потусторонние монстры, то ли твари, которые едят детей, и Марк прижался к стене и зажмурил глаза, молясь всем богам, чтобы его пронесло. Кто-то коснулся его плеча, и Ли даже не вздрогнул — шокирующе уставился в абсолютную темноту. — Марк, ты в по?.. Марк орал так громко, что ему будет стыдно за это всю свою оставшуюся жизнь. Он оттолкнул невидимого в темноте монстра от себя, и, не сумев удержать равновесия, с громким шлепком грохнулся на пол, тут же сжимаясь всем телом, словно ёж, полагающийся на колючки. Только после того, как монстр рассмеялся, Марк признал в нём ДонХёка и резко пожалел, что не был убит каким-нибудь кровожадным животным. Смерть избавляет от страданий, а ДонХёк их только прибавляет. — У меня уши заложило! — вырывалось из младшего в перерывах между неконтролируемыми приступами смеха; Марк, злобно пыхтя, пытался встать на ноги и врезать другу со всей силы. — Даже дельфины так громко не визжат, как ты! — Заткнись, — недовольно пробубнил Марк, отряхиваясь. — Где ты был вообще? Я потерял тебя. — Я ходил за зажигалкой, — всё ещё посмеиваясь, ответил ДонХёк. Что-то щёлкнуло, и в его руке загорелся маленький огонёк, слабо освещавший его лицо и помещение вокруг. — Чтобы у нас был хоть какой-то свет. — Лучше выключи его, ты выглядишь, как монстр. Это жутко. — Думаешь, мне приятно пялиться на твою рожу? Ты будто пришёл по мою душу. — Может, так оно и есть. ДонХёк закатил глаза и повёл Марка дальше вглубь коридора. Даже с таким отстойным источником света, как зажигалка, бродить по этим катакомбам было несравнимо приятнее, хотя у неё и были свои недостатки: когда кожу ДонХёка начинало жечь слишком сильно, он чертыхался, и свет пропадал на несколько секунд. Иногда Марку хотелось забрать у друга эту чёртову зажигалку и не отдавать её больше никогда, но он только недовольно сжимал губы и молчал. Кто он такой, чтобы волноваться о ДонХёке? Пусть этим занимается кто-нибудь другой. Марк сначала удивился, когда понял, что здесь только одна дверь в туалет. «Общий, что ли?» — раздосадованно подумал он, а потом вспомнил, что это гей-клуб, и всё встало на свои места. Только когда Марк прошёл в комнату, его осенило. Они с ДонХёком вдвоём, в этом гей-клубе. До этого они делили одну комнату, в этом самом гей-клубе. Кто знает, чем люди обычно занимаются, в этом... Фантазия Марка была той ещё злой стервой: когда нужно было написать эссе, он не мог выдавить и строчки, зато полумрак и тесное помещение действовали на него необычайно странно. Он начинал видеть то, чего не было, и слышать то, чего не говорили. Невидимый художник в его голове услужливо рисовал ему картины переполненного клуба. Марку вспомнился тот единственный раз, когда он, забравшись с головой под одеяло, смотрел на ноутбуке запрещённый родителями фильм. Яркие кадры мигом пронеслись в голове, оставаясь отпечатками ладоней на стенах и влажными звуками в собственной черепной коробке. Воображение предательски ярко генерировало запретные образы, и Марк схватился за голову, пытаясь их отогнать. Как же отвратительно. Марк кинул быстрый взгляд на умиротворённое лицо ДонХёка, освещённое слабым пламенем свечи, и подумал, что уж ДонХёк-то точно не думает ни о чём... таком. Что младшему всё равно, чем в душный и громкий час пик люди занимались в этой туалетной кабинке, или в комнате, где мальчики переодевались, или в душе, где ДонХёк смывал с себя грязь и усталость. Он был бесконечно далёк от этих мыслей, и именно поэтому так спокоен, в то время как у Марка сердце заходилось от непонятного волнения в груди. Переполненный ненависти к себе, Марк отвернулся. Он не хотел, чтобы хотя бы что-то в нём позволило другу догадаться, какие картинки то и дело мелькали у него перед глазами. — Смотри, как клёво, — позвал чужой голос, и Марк, немного пришедший в себя, покорно поднял голову. Горящие следы на стенах исчезли, а вместо них появились надписи и рисунки. — Здесь есть мелки, круто, правда? — Ага, — кивнул Марк с открытым ртом. Всё помещение утопало в красочных надписях, и, вчитываясь в них, Марк не находил в них ничего пошлого или откровенного. «Туан любит Джексона», «Будда, помоги мне помириться с родителями», «Ты сегодня потрясно выглядишь!», «У меня для тебя две новости: первая — ты гей, вторая — ты симпатичный». Десятки признаний в любви, пожеланий счастья, сердечек, купидонов и радужных арок устремлялись вверх, к потолку, и Марк не знал, за что уцепиться взглядом. Это правда выглядело потрясающе. — Давай тоже что-нибудь напишем, — предложил ДонХёк, пачкая пальцы белым мелом, и Марк с энтузиазмом закивал. Мальчики выбрали свободный участок между датой, когда Лу Хань начал встречаться с Миньшо, и цитатой из песни Бо Бёрнхема «All my family thinks I’m gay» и замерли возле него в задумчивости. — Что напишем? — Марк и ДонХёк были здесь? — предложил Марк, и ДонХёк тут же скривил недовольную рожу. — Фу, банальщина. — Может, тогда что-то вроде... Марк забрал у друга мел и аккуратным почерком вывел на хангыле: «Марк и ДонХёк вернутся сюда». ДонХёк посмотрел на надпись скептично и отобрал у друга известняк. Марк уже было решил, что сейчас младший сотрёт его надпись и выведет что-то своё, но вместо этого он просто добавил внизу лаконичное: «Вместе». «Марк и ДонХёк вернутся сюда вместе». Марк был сконфужен. Его сердце прыгало в груди, и непонятно откуда взявшаяся надежда на что-то спутала его мысли. Уверенный в том, что всё неправильно понял, он бросил испуганный взгляд на ДонХёка. — Что? — ворчливо отозвался ДонХёк, но Марк мог поклясться, что увидел мелькнувшее смущение на его лице. — Я не вернусь в эту дыру один. Почувствовав странное облегчение, Марк рассмеялся.

***

Прощание с Дио вышло каким-то неловким и скомканным. Он выставил их за дверь чуть ли не сразу после того, как включился свет и стало понятно, что дождь прекратился. Он не обнял их, не пожелал удачи, лишь махнул неопределённо ладонью, будто прогоняя, слишком занятый звонком по телефону. Закрывая за собой дверь, Марк смог услышать взволнованный голос мужчины: — Алло, Чонин?.. Твоё предложение ещё в силе? Я согласен. Дорога вела их грязью и слякотью вверх, петляя и извиваясь. Так и не высохшие кроссовки снова стали бесстыже бесполезными, рассекая мысками бегущие вниз со склона ручейки — остатки прошедшей грозы. Одежда высохла и больше не липла к телу, да и в целом послегрозовая свежесть делала жаркий и душный город пригодным для выживания. Марк и ДонХёк не знали ни где они, ни куда идут. Телефон ДонХёка был разряжён и никак не мог им помочь, а свой Марк оставил дома. Со смартфона Дио дозвониться до родителей почему-то не получилось: номер был то недоступен, то занят, поэтому мальчики решили просто пойти, куда глаза глядят, отдавая себя воле провидения и юношескому духу, зовущему на поиски приключений. Приключений на сегодня им было вполне достаточно, поэтому плелись они уныло и медленно, лениво наблюдая за пустыми улицами столицы и беспорядком, нанесённым бурей. Небо расчистилось, и теперь на землю падал тусклый свет надвигающихся сумерек. Марк был истощён: не заметив упавшего поперёк тротуара дерева, он споткнулся об него и полетел лицом в асфальт, даром что успел руки подставить. — Я хочу домо-ой, — наконец простонал он, поднимаясь на ноги и со скорбью смотря на свои испачканные в грязи и проступающей крови ладони. Не найдя лучшего решения проблемы, он вытер руки об штаны и брезгливо поморщился. — А я — нет, — совсем тихо сказал ДонХёк, но Марк услышал и одарил его вопросительным взглядом. — Почему? ДонХёк ничего не ответил — только развернулся и пошёл дальше, продержав их в молчании несколько минут. — Я правда доставил всем столько неудобств? — голос ДонХёка зазвучал хрипло и тихо, будто один из многочисленных шепотов улиц, и Марк даже не сразу осознал, что друг что-то сказал. — В смысле? — Я ещё хуже ДжунЁн, — горько усмехнулся ДонХёк. — Как ты говоришь — враждебная среда? Марк остановился и удивлённым взглядом проводил уходящую вперёд спину ДонХёка. Она была неестественно прямой и напряжённой, будто он прикладывал все силы для того, чтобы не сломаться. — Ты всё слышал, — прошептал Марк, и это было так тихо, что даже он сам не разобрал слов. Марк стоял, не зная, что делать: он всегда был плох в выражении сопереживания и утешении — особенно, когда это касалось ДонХёка. Он был потерян, когда ДонХёк плакал на похоронах; потерян, когда ДонХёк приехал в Таиланд; был потерян сейчас, когда ДонХёк так очевидно страдал изнутри из-за самого себя. Марк ненавидел эту свою беспомощность, поэтому он просто стоял и молчал, проклиная себя. — Чего встал столбом? Пошли, — кинул ему ДонХёк, не оборачиваясь, только подзывая к себе ладонью. — Я есть хочу — помираю. — Дома есть еда. Но я не знаю, как туда попасть и ждут ли нас там. ДонХёк опустил голову вниз, и Марк испугался, что друг мог интерпретировать его безобидные слова по-своему. — Конечно, ждут! — опроверг он сам себя и поспешил догнать ДонХёка, чтобы толкнуть его в плечо и растрепать лохматую макушку. — Они всегда ждут нас. Давай, взбодрись! — Конечно, ждут, — усмехнулся ДонХёк, — тебя — ждут. А я... я просто думал... Забудь. Он развернулся и быстрым шагом пошёл вверх по дороге. Марк поспешил за ним, спотыкаясь об развязанные шнурки. — Нет, ДонХёк. Давай поговорим об этом... — Я же сказал, забудь. — Но ДонХёк! — Хватит, Марк! — он резко остановился и взял Марка за ворот футболки. Марк даже не сопротивлялся: ДонХёк выглядел так, будто сейчас расплачется. — ТэЁн всё сказал, ты всё сказал, а я всё понял. Я давно всё понял. Я проебался, да. После этого он оттолкнул Марка и угрюмо потопал дальше, сжимая и разжимая кулаки. Марк плёлся следом за другом, не отходя далеко, но и не подходя слишком близко. Им обоим было нужно личное пространство, чтобы без постороннего вмешательства понять для себя, что на самом деле происходило с каждым из них. Чем ближе приближалась ночь, тем тяжелее было Марку держаться на расстоянии. Он видел ДонХёка разным: он видел его полным сил и дерзости, он видел его сожалеющим, он видел его ненавидящим и разбитым. Марк видел умиротворённое сном лицо ДонХёка, видел, как ДонХёк закрывает глаза, когда поёт, и как его брови сходятся на переносице, видел, как по его векам стекают слёзы, а разорванный эмоциями рот раскрыт в немом крике. Если бы Марк мог, он стал бы для ДонХёка утешением: он забрал бы всю его боль себе, все его сомнения и страхи. Если бы Марк мог, он стал бы радостью. Счастьем. Песней. Он бы касался друга, обнимал бы его, перекидывал руку через плечо. Он бы взял лицо ДонХёка в ладони прямо сейчас и сказал бы ему перестать забивать голову всякой чепухой. Но он не мог сделать этого, не имел права, хотя вот, они уже почти сравнялись, и пальцы Марка ненавязчиво касались пальцев друга. Ничего не стоило переплести их и сжать, но какой-то внутренний барьер мешал сделать это. И только когда ночь окончательно опустилась на город, и Бангкок засиял многоцветием огней и глазами окон многоэтажных домов, Марк понял, почему. Он видел ДонХёка всяким. Но он никогда не видел его любящим. И он со стыдом и облегчением признал, что это делало ему больно. Что он, в самом деле, хотел бы, чтобы ДонХёк любил его. Что он сам... Когда они стали подходить к вершине, местность начала казаться им смутно знакомой, и в итоге они очутились возле храма — того самого, куда любил ходить Тэн по выходным. Они не зашли внутрь, просто стояли возле калитки и смотрели на то, как деревянная статуя Будды сияет в испещрённом светлячками ухоженном саду и как умиротворяюще камни бегут дорогами прямо к красивому зданию, охраняемому двумя львами с угрожающе раскрытыми пастями. Марк украдкой взглянул на ДонХёка, увидел триумф и радость у него на лице, и внутри Марка всё затрепетало. — И всё-таки сегодня было клёво, — сказал ДонХёк. Он пнул камень мыском кроссовка; тот отскочил и со звоном ударился о ворота в храм. ДонХёк засмеялся. — Чёрт, вспомнил, как ты орал, это было угарно. — Ты бы видел свою рожу в темноте, ты — чудовище. Тобой маленьких детей пугать. — Таких, как ты? ДонХёк озорно улыбнулся, и Марк фыркнул. Он поднял взгляд на небо и ахнул, увидев соцветие звёзд. Ночь, в отличие от дня, была совсем безоблачная. — Ты можешь поверить, что мы сегодня были в гей-клубе? Я — нет. Как будто попал в другую реальность. — Да для тебя всё как раз привычно, весь твой дом — гей-клуб. Вот я, — ДонХёк многозначительно похлопал себя по грудной клетке, — был в шоке. Ох уж эти стриптизёры на стенах. Чуть не бле... — он осёкся, будто поймал себя на чём-то недопустимом, и закончил фразу совсем не так, как начинал, — симпатичные они, да. Никакой реакции на его слова не последовало: Марк и не ожидал от друга ничего другого и не собирался отвечать на настолько наглую провокацию. — Мой дом — не гей-клуб, — было всем, что он сказал, после чего его голос затих. Послышался скрежет подошвы: это явно ДонХёк неловко переминался с ноги на ногу, раскидывая редкую гальку под ногами кроссовками. В итоге он перестал суетиться, судорожно выдохнул и развернулся на пятках, будто пытаясь забыть о собственных словах. — Эй, Марк, — послышался глухой голос младшего в полутьме, — обернись. Марк хотел сказать ДонХёку не приказывать ему и вообще оставить одного, но почему-то, вместо того чтобы огрызнуться, он молча повиновался. И ахнул. Перед ним открылся потрясающий вид с холма, на который они забрались. Весь Бангкок был как на ладони. Он выглядел, как огромная праздничная ярмарка с кучей оживлённых палаток с едой и развлечением и усыпанными тут и там цепями из красных фонариков. Только людей не было видно. Даже машины почти не ездили по дорогам-артериям. Всё замерло. — Я хотел отвести тебя туда, — ДонХёк указал пальцем куда-то, где в темноте виднелась ещё большая темнота. Марку пришлось хорошенько присмотреться, чтобы понять, что это была гора. — Оттуда открывается ещё более красивый вид на город, чем здесь. Ты такой сентиментальный, я думал, это будет отличным подарком, — он хихикнул, но Марк почему-то даже не разозлился: ДонХёк был удивительно красив в свете фонарей. — Но мы не добрались. Звиняй. — Да, ты облажался, — съязвил Марк, за что тут же получил кулаком в плечо, — но мне и тут нравится, тут здорово. Послышался хлопок — будто грянул гром, — и тёмное небо озарилось соцветием фейерверков. Синие, красные, жёлтые, белые цветы поднимались в воздух, и парни стояли с открытыми ртами, заворожённые этим зрелищем. И пусть Марк прекрасно понимал, что салют дают не в честь него, что это чей-то другой праздник, он всё равно чувствовал себя особенным, он всё равно был центром торжества. И когда ДонХёк закинул свою руку ему на плечо и их лица оказались так близко, что Марк смог почувствовать чужое дыхание на своих губах, всё вокруг смешалось, и Марку стало всё равно и на мир, и на праздник, и на неприятности, которые преследовали его весь этот день. Был только он, ДонХёк и фейерверки, которые отражались в чужих глазах. — С днём рождения, Марк! — засмеялся ДонХёк и прижал голову Марка к своей груди в мужском, грубом захвате. Марк попытался вырваться, смеясь и щипая друга за бока, чтобы тот наконец-то отпустил его, но ДонХёк только крепче сжимал, громко крича где-то над самым ухом и извиваясь ужом. Марк уткнулся носом другу прямо в шею, вдохнул его чистый, мускусный запах, почувствовал потный изгиб локтя на своём загривке и руку, сжавшую футболку на спине, и мир разлетелся на кусочки в его зажмуренных глазах в такт взрывающимся фейерверкам. И в этот момент в нём что-то перемкнуло: он ощутил своей грудной клеткой бешеное сердцебиение ДонХёка и почему-то решил, что нужно всё прояснить. Сейчас. Он вырвался из захвата ДонХёка, его ладони крепко сжали плечи младшего, словно отрезая пути побега для них обоих. — Насчёт того, что сказал ТэЁн, — протараторил Марк. У него в горле пересохло, а руки тряслись, но он всё равно держал крепко, умоляя свою храбрость остаться с ним ещё на чуть-чуть. — Насчёт того, что ты мне... — Не парься, я знаю, он это сдуру ляпнул, — перебил Марка ДонХёк, — разве могу я тебе нравиться? Соцветия фейерверков окрашивали лицо ДонХёка то в розовый, то в жёлтый, то в синий, но самым ярким цветом в ДонХёке был непрекращающийся блеск в глазах. Тот самый, потухший в тот ужасный день, когда они сломя голову в расстёгнутых куртках неслись в больницу, истаптывая кроссовками улицы ночного Сеула. Марк смотрел в эти глаза, полные живого огня и задора, и впервые в жизни отчётливо понимал: может. ДонХёк может ему нравиться. И ДонХёк ему нравится. Это осознание ударило в голову так же сильно, как и любая новость, которую ожидал, но к которой не был готов. Всё, что Марк так долго строил, рушилось, разрываясь на мелкие кусочки с каждым новым залпом фейерверков и каждой прошедшей секундой молчания. И пусть ДонХёк вскинул брови, ожидая ответа на свой вопрос, Марку было всё равно: он не мог вымолвить и слова. Этот момент был слишком прекрасен, чтобы портить его. А ДонХёк был слишком красив, чтобы лишаться его именно сейчас. Марк хотел подержать его в своих руках ещё немного, а уж потом... А потом гори оно всё огнём, как горит тот поезд первой любви, на бешеной скорости мчащий его в никуда. — Что за дела, Марк? Ты что, всерьёз задумался над этим? — засмеялся ДонХёк, так и не дождавшись ответа. Его кулаки стали бить Марка в грудь, и тому оставалось лишь неуклюже отбиваться. — Пфф, да пошёл ты? Кому ты нужен такой страшненький? — Эй! Занятые борьбой друг с другом, мальчики не сразу заметили подъехавшую машину. Хлопнувшая дверь потерялась в грохоте фейерверков, а зовущий голос не сразу выделился на фоне других звуков. — Вот они где! — прорычал злой голос папы Тэна вместе с отзвуками последний залпов, после чего настала тишина, и квартал погрузился в темноту. Марк и ДонХёк рассыпались, как испуганные чем-то дравшиеся котята, и замерли, неуверенно смотря на маленькую фигуру, упёршую руки в бока. — Мы их, чёрт возьми, весь день ищем по всему Бангкоку, а они тут развлекаются! Голос Тэна сорвался на крик, эхом пронёсшийся по всей улице. «Тоже мне, развлечение», — подумал Марк, но страх перед родителем взял своё: он сглотнул и начал пятиться назад. Краем глаза он увидел, что ДонХёк сделал так же. — Вы, блин, вообще головами своими думаете хоть иногда? Кто будет сбегать из дома в ураган? Вот кто? Мы чуть с ума не сошли, всех на уши подняли, под каждым кустом вас искали! Мы уже решили звонить в полицию, но хорошо, что мы додумались перезвонить по тому номеру. Если бы он не сказал нам, что вы пошли вверх по улице, названия которой я никогда в жизни не слышал, мы бы вас не нашли! — Пап, прости, — попытался сказать Марк, но вышел только какой-то неразборчивый писк. Он никогда в жизни не видел папу таким злым: черты лица Тэна заострились, он гневно размахивал руками, приближаясь, и Марк, помня о том, что отец был мастером борьбы, еле сдерживался, чтобы не рвануть со всех ног вниз по улице. Если от урагана им удалось как-то спасти, то от Тэна скрыться будет куда сложнее. — Ты чего встал? — наконец Тэн остановился и свирепо вперил руки в бока. — Иди сюда. Твой брат уже получил по шее, теперь твоя очередь. Марк с ДонХёком было переглянулись, но уже через мгновение отвернулись друг от друга. Справедливо предположив, что в таком состоянии Тэна лучше было не злить, Марк даже подался вперёд, но так и не сделал шаг, не решаясь подойти. — Давай-давай, быстрее. Преодолевая страх и стыд, Марк с опущенной головой медленно поплёлся к родителю. Подойдя вплотную к Тэну, он зажмурил глаза, ожидая удара, но вместо этого чужие руки сомкнулись на его спине, и он оказался прижат к тёплой груди отца. Марк ахнул, когда почувствовал, как пальцы Тэна мнут его футболку, и неуверенно положил ладони на тонкую поясницу. — Прости, пап, — Марк почувствовал, как Тэн мелко затрясся в его руках, плача, и слёзы навернулись на глазах. — Ты чего?.. Пап, ну прости... — А ты почему стоишь, как истукан? — спросил Тэн явно не у Марка, и младший вспомнил о ДонХёке, который до сих пор мялся где-то в стороне от них. Искрящиеся фейерверки в чужих зрачках всё ещё стояли у Марка перед глазами, и он поспешил спрятать лицо в плече отца, будто это могло защитить его от собственных глупых чувств. — А ну живо иди сюда! Ты должен был вернуть Марка, а не пропадать вместе с ним, дезертир малолетний. В ответ Марк услышал только тишину. Он знал о сомнениях ДонХёка и совсем не был удивлён тому, что тот так неохотно шёл навстречу. Может, он никогда больше не захочет быть с ними. Может, они окончательно довели его. Марк зажмурился и спрятал выступающие слёзы в белой рубашке Тэна. — Забудь о том, что сказал ТэЁн, — голос мужчины смягчился, и он начал подзывать ДонХёка, словно ободранного котёнка, которому хотел предложить еды, — он постоянно несёт всякий бред, он уже получил за это. Мы усыновили тебя потому, что хотели это сделать. И мы никогда не жалели об этом. Иди ко мне. Тэн раскрыл руки в приглашающем жесте, и Марк с горечью подумал, что это не поможет. Что ДонХёк не из тех, кто так просто переступит через свои гордость и сомнение, что он так и будет стоять неподалеку во время семейных проявлений чувств и молчаливо страдать, не давая и шанса подступиться к себе. Чувствуя свою вину за то, что ДонХёк больше никогда не сможет стать частью семьи, Марк хотел сказать Тэну оставить младшего в покое: это всё, что он мог сделать для друга в этой ситуации. Он уже открыл рот, собираясь попросить отца не усложнять, как ощутил чужое тепло на себе. Рука ДонХёка обвила его спину, его лицо было совсем рядом с лицом Марка, и ДонХёк встретил шокированный взгляд Марка своим сожалеющим. Тэн захватил мальчишек в кольцо своих рук и прижался к их макушкам своим лбом. Так они и простояли несколько минут, не двигаясь и едва дыша.