Становясь ближе

Стоило Леви переступить порог его кабинета, как воздух тут же пропитался чем-то съестным. Перед Эрвином на стол опустилась плошка. Пара было так много, что он не сразу углядел, что в ней. Следом на стол со звонким звуком приземлились приборы. — Объявил голодовку? — сурово спросил Леви, возвышаясь над его креслом. — Вовсе нет, — усмехнулся Эрвин. Впрочем, его и вправду не было ни на обеде, ни на ужине. По обыкновению, аппетит покидал его в эти дни ноября. Вчера была очередная годовщина смерти отца. Которая уже по счету? Двадцать четвертая. Леви он не говорил об этом, ибо предпочел провести те несколько жалких ночных часов наедине с собой и болезненными, вытягивающими из него все силы, воспоминаниями. Только в это время он позволял себе полностью отдаться во власть тусклых, но четких фрагментов детства, всплывающих в памяти. Вот отец рассказывает про цепочку гор, раскинувшихся прямо за порогом их дома, а он любознательно ловит каждое слово; вот отец выхватывает у него из маленьких, но уже испещренных мозолями ручек бадью с водой, приговаривая, что не дело ему, восьмилетнему ребенку, таскать такие тяжести; вот отец смущенно смеется, потому что снова не уследил за молоком. Вопросом о том, как молоко вообще может «убежать», Эрвин задавался до двенадцатилетия. Иными словами, Эрвин барахтался в этом бескрайнем болоте со вчерашнего вечера, и вот теперь пришло время остановиться. — В столовой, конечно, кормят так себе, сам знаю, но есть можно, — Леви с сомнением воззрился на Эрвина, словно ждал подтверждения своих слов. — Все в порядке. Спасибо, — мягко улыбнулся Эрвин и принялся за еду. Это была картофельная запеканка с грибами и овощами. Странно, он совсем не помнил, чтобы утверждал это блюдо в меню на ноябрь месяц. Леви отошел и бесшумно сел на диван, закинув ногу на ногу. Сегодня на нем был его излюбленный — Эрвин предполагал, что и единственный — костюм, чью строгость увенчивал шейный платок. — Вкусно? — неожиданно поинтересовался Леви, когда Эрвин уплел уже половину. — Да. Очень. Повара превзошли сами себ… — Это я приготовил. — Что? — вилка с насаженными на нее томатом и баклажаном застыла в нескольких сантиметрах ото рта. — Подумал, что тебя, возможно, заебала перловая каша, вот ты и не жрешь нихуя уже который день. Сходил на рынок утром, — Леви вымолвил это небрежно, маскируя заботу под выполненное нехотя одолжение, мол, это ведь будет на моей совести, если командир издохнет с голоду, так что придется разнообразить его рацион. Эрвин пораженно и недвижно сидел целую минуту, а затем кивнул и продолжил трапезу. В голове не укладывалось, что ради него Леви озаботился походом на рынок, готовкой, не говоря уже о тратах на свежие продукты. В груди кольнула совесть: он, Эрвин, никогда не проявлял к Леви такого пристального внимания. Нет, разумеется, они почти все свободное от службы время проводили вместе — разговаривали, пили, спали, молчали или читали, но Эрвин принимал это все как данность. Леви — константа в его жизни. И, кажется, Эрвин совсем позабыл, что подобные постоянство и верность тоже нужно лелеять. Брать и отдавать. Что-то такое говорил ему отец. Да, точно. Тогда речь шла о вырезанном из липового дерева мече, который очень приглянулся маленькому Эрвину и который он никак не хотел возвращать товарищу. "Брать и давать, помни, сынок!" — Спасибо, — искренне поблагодарил Эрвин, отодвигая тарелку и поднимаясь из-за стола. — Не знал, что ты так хорошо умеешь готовить. — Готовить? — неверующе ухмыльнулся Леви. — Эрвин, это всего лишь нашинкованная картошка и овощи. — И грибы. — В любом случае, много ума для этого не надо. — Ты несправедлив к себе. — Что-то случилось? — негромко спросил Леви, когда Эрвин опустился рядом с ним на диван. — Нет, все хорошо, — твердо ответил Эрвин и притянул капитана к себе за подбородок для поцелуя. Леви с готовностью разомкнул губы навстречу и, доверчиво закрыв глаза, повернул голову набок, чтобы они не столкнулись носами. Некоторое время слух улавливал лишь чужое дыхание да причмокивающие звуки. Их лица все еще были близко друг к другу, когда Эрвин спросил: — Прогуляемся? — В такую погоду хозяин даже собаку не выпустит, а ты хочешь… — Мы недалеко. — Ладно, — сдался Леви, хлопнул себя ладонями по бедрам и поднялся. - Возить грязь, так возить грязь. Эрвин накинул зеленую шинель и захватил белый шарф. — Не хочешь одеться потеплей? — Не замерзну, — пробурчал Леви. Ночь встретила их пронизывающим ветром и… снегом. В ноябре. Это явно что-то новенькое. Эрвин закрыл дверь на засов и подозрительно посмотрел по сторонам: где только носило караульного? Если тот не пошел отливать к ближайшему дереву, то оправдания ему не было. Оставлять пост — это безответственно. Эрвин мысленно поставил себе задачу по возвращении заглянуть в список дежурств, чтобы вычислить виновного. Леви стоял спиной к нему, его голова была запрокинута, а рука протянута вперед, как если бы он просил милостыню. — Это… — послышался голос капитана. — Что? — не понял Эрвин и подошел к нему. Леви редко ярко выражал мимикой эмоции, но сейчас его глаза были широко распахнуты в удивлении, а рот приоткрыт. Снег. Конечно же! Леви, выросший — или, скорее выживший — в холодном мраке подземелий, впервые видел снег. Эрвина отчего-то захлестнул восторг, словно это он лично повелел погоде подготовить такой сюрприз для своего капитана. — Как тебе? — пытливо поинтересовался Эрвин. — Белая перловка с неба, — деловито прокомментировал Леви. Выражение изумления вмиг исчезло с его лица, а Эрвин порадовался про себя, что все же урвал себе кусочек этих стихийных эмоций. — Прекрасная метафора. — Издеваешься? — ощетинился Леви. — Нисколько. — И что такое метафора? — Сейчас объясню, — начал Эрвин и зашагал вперед в ногу с капитаном. Все было волшебно: картофельная запеканка, поцелуй в кабинете, неспешная прогулка под первым снегом… вот только желание взять Леви за руку вопреки осторожности и благоразумию все никак не давало покоя. Да и ему Эрвин, в конце концов, уступил.