Становясь ближе

— Эрви-и-н, — на грани слышимости выдохнул Леви и развел чужие ноги еще шире. — Подрочи себе. Эрвин, упирающийся до этого раскрытой ладонью в деревянное изголовье кровати, сдался на волю размашистым толчкам и потянулся рукой к болезненно стоящему члену. Второй рукой он обнимал потного, разгоряченного Леви, гладил его шею, спину; ощущал, как поднимаются под кожей лопатки. Сегодня было безумно хорошо — Леви делал безумно хорошо. — Смотри на меня и дрочи, — c хрипотцой в голосе приказал капитан, заглядывая Эрвину в глаза — в этих черных расширенных зрачках можно было утонуть. Ни дать ни взять два темных озера, на поверхности которых мелькало собственное неровное отражение. Леви крепко удерживал мускулистые, покрытые жесткими волосками бедра; входил в горячее, мягкое нутро быстро и глубоко, сдавленно стонал от острого наслаждения. Если не сдерживаться, от такого вида под ним — возбужденного донельзя, потерявшего контроль и ласкающего себя Эрвина — можно было сразу кончить. Жар объял все существо, а воздух пропитался сексом. — Я скоро… — Давай, хочу увидеть, как ты кончишь, — сказал Леви, и громко, судорожно вздохнув, ускорился. Эрвин в сладостном исступлении положил руку на его спину, в районе копчика, до боли впился ногтями в скользкую кожу, как бы показывая, что нужно сильнее. Быстрее. Еще. Боже. Выпирающие тазовые косточки при каждом толчке до боли стукались о промежность, но было плевать. — Хочешь так, да? Ответа не последовало, но Эрвин продолжал удерживать тяжелый взгляд Леви — давалось это ему с трудом. Обычно во время занятий сексом он прикрывал глаза, сжимал губы в одну тонкую линию, а густые брови сводил к переносице. Хмурился. Почти не стонал. Сейчас же он мотал головой на подушке из стороны в сторону, без стеснения выставляя напоказ то, как ему хорошо. Сегодня, после прелюдии, Леви скомкано, от накатившего возбуждения и желания, прижимаясь сухими губами к его хрящику, прошептал: «Хочу тебя… Ладно? Пожалуйста». Эрвин непристойно ухмыльнулся, тут же сообразив, что тот имел в виду, а затем кивнул. Сейчас он быстро дрочил себе в такт толчкам. Леви почти лег на него — темные, влажные пряди упали Эрвину на шею и подбородок. — Кончи для меня, — невероятно пошлый шепот отозвался жаром на щеке. Перед тем, как вздрогнуть и инстинктивно зажмуриться, словно на него надвигалось нечто большое и непредсказуемое, Эрвин что было сил впился пальцами в правый бок Леви. Тот как-то беспомощно вскрикнул от неожиданной боли, а затем бурно кончил, едва успев выйти из сокращающегося анального прохода. В итоге сперма заляпала простыню и всю промежность Эрвина. — Дай-ка сюда, — недобро сказал Леви. — Что? Они только что обтерлись, наскоро застирали подсыхающие пятна спермы и постелили новую простыню. Та неприятно пахла сыростью — видать, криворукие кадеты, забирающие вещи из прачечной, опять недоглядели, и рассортировали еще влажные вещи. Леви цокнул языком и несколько раз провел рукой по простыни, словно разглаживая ее. Разгоряченная сексом и прикосновениями кожа приятно остывала на ночном воздухе, задувающем в приоткрытое окно. — Твою руку! — Эрвин непонимающе выполнил просьбу. — Когда ты стриг ногти в последний раз? — Думаю, неделю назад, — поразмыслив, ответил он. — Враки. — С чего это ты вдруг?.. — Посмотри, — непримиримо вздохнул Леви и повернулся вполоборота спиной, — между прочим, мне больно. На обоих боках и нижней части спины красовались глубокие красные полосы, которые Эрвин не заметил раньше: после анального оргазма он всегда был немного рассеянным. А если сам Леви не сказал об этом сразу, то только потому, что мысли его в первую очередь занимало чистое постельное белье и личная гигиена. Теперь же пришел час расплаты. — Черт, — Эрвин сурово покачал головой, словно сердился на какого-то третьего человека, а не на себя. — Мне жаль. Сейчас подстригу. — Я сам. Леви прошел к комоду и, вытащив кожаный лоскут — набор для бритья, — вернулся обратно и разложил его на постели. В нем нашлись и металлические не очень хорошо заточенные ножницы. — Сильно больно? — спросил Эрвин. — Нет, конечно. Просто не рассчитывал, что сегодня получу боевые ранения не в схватке с титаном, а в постели с тобой. — Буду осторожнее, — Эрвин рассмеялся. — Будь. Пододвинувшись поближе к свече, Леви аккуратно обхватил чужую руку и какое-то время внимательно разглядывал ее. У Эрвина были далеко не тонкие, длинные пальцы, какие могла бы предполагать благородная внешность аристократа, как у него. Нет. Это были широкие сухие ладони, испещренные белыми мозолями от длительного держания клинков. Толстые же пальцы увенчивали короткие, лопатообразные ногти. Но кто бы знал, какое нестерпимое наслаждение могли дарить эти руки… Где Эрвин вообще научился так трахаться? А так отдаваться? — Я принесу заживляющую мазь, — спокойно, но твердо сказал командир. Вопросительной интонации не было и в помине. — Смажу твою спину, а то смотреть больно. — Эрвин, когда ты впервые трахнулся? — Что? — Твой первый секс. — Мне обязательно отвечать? — Просто вопрос. Что такого? — пожал плечами Леви и ненадолго замер перед тем, как одним нажатием обрезать толстый ноготь на указательном пальце. Щелк. — А ты? — Рано. — В пятнадцать? Тень едва заметной усмешки упала на губы Леви, а затем он негромко ответил: — Нет. — Еще раньше? — Да. И, на секундочку, я спросил первым, так что от меня ты больше ничего не добьешься. — Почему ты вообще этим заинтересовался? — Господи, не хочешь отвечать — ладно. Так и скажи. Хотя, — капитан хмыкнул и спустя секунду пробормотал себе под нос: — в следующий раз просто напою тебя, и вот тогда спрошу еще раз. — Сомневаюсь, что выйдет, — Эрвин заметно повеселел и даже нечаянно дернул рукой, отчего Леви чуть не отхватил ему полпальца. Тут же последовал убийственный, мрачный взгляд, в котором отчетливо читалось, мол, еще раз дернешься и станешь четырехпалым, даю слово. — Почему же? В прошлый раз ты много болтал… — Я почти не пьянею, — пояснил тот. — Но да, верно подмечено, я действительно становлюсь разговорчивее. Но на твоем месте, я бы не стал надеяться, что ты сможешь заставить меня что-то выболтать. — Какая неожиданность. — В смысле? — Я тоже не пьянею. — Наслышан. — От кого? Небось Ханджи тебе на уши подсела. О том, как ее после той попойки полоскало в кустах, она тоже рассказала? — брови Леви зловеще сдвинулись к переносице, образуя две глубокие морщины. Ногти тем временем сыпались на простынь — Леви аккуратно сгребал их в одну кучу. Щелк-щелк-щелк. — Вообще-то я узнал от Майка. А про «ту попойку» можно поподробнее? — Да нечего там рассказывать. Полгода или год назад это, кажись, было. Ты был в столице, а то бы они и тебя с собой, разумеется, потащили. — А повод? — Альберт сообщил, что его жена беременна. — Что? — глаза Эрвина округлились. — Я и не знал. — Ну, вот теперь знаешь. Она мальчика понесла. Его жена, то есть. Давай другую, — Леви небрежно откинул правую руку, словно не он любовался ею еще пять минут назад. — Так что насчет пари? — М-м? — Кто из нас с тобой быстрее напьется. Ты говоришь, во сколько лет впервые трахнул пышногрудую барышню, а я… — А ты? — Придумай что-нибудь. Мне похер. — Договорились. — Может, я тебе заодно и брови подстригу? Ходишь с зарослями над глазами. Скоро свои бумажки видеть не будешь… Перед сном Эрвин еще какое-то время думал об Альберте. Он всегда прилагал большие усилия, чтобы запоминать каждое лицо. Чеканил, как изображение короля на золотых монетах, личную историю каждого кадета в своем мозгу, запомнил всех по именам. Все эти люди отдавали самое ценное, что у них было — жизни — или были готовы их отдать. А это как минимум заслуживало того, чтобы их помнили: лица, печальные и веселые; рассказы непримечательные и те, из которых позже складывались легенды, и голоса… Мысль о том, что стоит попытаться уговорить Военный Совет повысить жалование кормильцам семей, пришла на ум как-то сама собой. С утренней же почтой Эрвин отправит прошение. Леви ворочался рядом: то сбивал одеяло в ноги, то натягивал обратно до груди. Не может уснуть, тут же понял командир. — Двадцать два. — Чего? — Леви повернулся на бок и уставился на Эрвина. — Мне было двадцать два, когда я впервые занялся сексом. — И к чему ты нагнетал столько таинственности? — Мой первый раз — не самое лучшее воспоминание. — Об этом ты расскажешь, когда проиграешь мне пари, усек? — Разве в нем теперь есть смысл? — Эрвин обвел большим пальцем — теперь с аккуратно остриженным ногтем — контур уха Леви. Тот поморщился, как если бы ему было щекотно, но руку убрать не попросил. В вопросах того, что ему не нравилось, он был всегда чрезвычайно честен. — Конечно. Будет весело. — Как раз то, чего нам всем не хватает.