ardor.

43ai — броши.

Чихо раздражённо морщит нос и цедит ругательство сквозь стиснутые зубы. Квон закидывает ему руки на плечи и бесстыже трётся о него всем телом, двигаясь в такт. От битов вибрируют полы под ногами, а У почти задыхается от парфюма Хёка, от всей этой приторной сладости, которая сочится у того из всех щелей, начиная улыбкой и заканчивая шлейфом аромата. Всё, что Квон умеет делать в совершенстве — прожигать жизнь. Чихо не может вспомнить, когда из амбициозного парня этот человек превратился в того, кто чаще выходит из дома, чем заходит в него, пропадая в клубах и у кого-то на квартирах. Он, Хёк несся к своим мечтам, как Икар на своих никчёмных крыльях к солнцу. Он, словно умалишенный, раз за разом наталкивался на стену непонимания, но бился. А потом огонь в его глазах затух, но никто так и не смог назвать причины. Поэтому, если бы У спросили, знает ли он Хёка, он без сомнения бы ответил: «нет». Есть всего пара вещей, которые кажутся похожими на правду. Первое — Чихо уверен Квон не спит ни с кем, кроме него. Он может трогать чужие задницы, может сидеть у других на коленях, но спит он только с У и только у того на квартире. Второе — Хёк слаб духом и ему нужен тот, кто постоянно будет хватать его за шкирку и оттаскивать от дерьма, в которое он так любит влипать по самые уши. Квон расслабляет колени, плавно опускаясь собой по чужому телу. Чихо ловит на себе взгляды пьяных зевак, но старается игнорировать, потому что третья вещь, в которой он уверен — Хёк не знает стыда. Стыда и страха, потому что пару раз этого никчёмного уже пытались избить в подворотне; спасали только случай и охрана клуба. — Блять. Хёк сыпет матом и пытается отцепить от одежды У очередную свою побрякушку, коими увешан он с ног до головы. От броши отлетает камушек, и Квон начинает беситься ещё больше, переходя в своей ругани с корейского на ломаный английский и даже какой-то незнакомый Чихо язык. — Я куплю тебе новую. У дёргает парня за руку наверх, а у того слишком ватное тело, чтобы он хотя бы пробовал сопротивляться. Квон что-то бормочет себе под нос и пытается воззвать к Чихо, но последний методично расталкивает толпу локтем свободной руки, прокладывая дорогу к вип-комнате. Хёк падает лицом в бархатность диванной обивки. Он стонет и пытается растянуться во весь рост, но пропитанные потом штаны не хотят скользить по мебели. От падения на пол его спасет только вовремя подставленная рука Чихо, которая и впечатывает его лицом в спинку дивана. — Уймись, пожалуйста. И Квон унимается. Четвёртая вещь, в которой У уверен на все сто — Хёк никогда не ослушается его. Сам этот факт для Чихо был удивителен, но вместо того, чтобы задуматься над причиной, он просто им пользовался: затыкал Хёка во время работы, оттаскивал его от барной стойки, бил по рукам за совсем уж откровенные приставания и не позволял окончательно погрязнуть в той адской пучине, в которую того так тянуло. Квон дышит тяжело, редко и очень глубоко. Он пьяный в доску, в стельку, нет, он ужратый просто в задницу. Сладкий парфюм стоит завесой между двумя парнями, и Чихо про себя думает, что лучше бы от этого наглеца воняло перегаром и блевотней. Но нет, пафосные «Million», на флаконы с которыми Хёк сливает все свои деньги, делают своё дело. — Вставай. Хёк медленно отлипает от дивана, и У слышит тихое шуршание, с которым потная кожа расстаётся с диваном. В глазах у этого несчастного ничего — пустота, сосущая и уничтожающая — кроме пьяной поволоки. Квон дёргается и поворачивает голову в сторону Чихо; улыбается, почёсывая щеку, и неловко смеётся. — Чихо-я, хочу домой. У прижимает ладони к своему лицу и шумно дышит в них. Проводит пальцами по коже сверху вниз и оттягивает нижние веки. Он устал. Никто не предупреждал его, что этот парень будет приносить столько неприятностей и неудобств, но в то же время Чихо ловит себя на мысли, что не может бросить его. Это не любовь, даже не привязанность. Это что-то липкое, неправильное и такое же приторное, как сам Квон. И это что-то въелось в У, заставляя его думать, что это хорошо и приятно. — Чихо-я, пожалуйста. Хёк встаёт. Точнее, делает попытку: его шатает, и он падает прямиком в любезно подставленные объятия. Пьяный смешок не режет Чихо слух, но и не ласкает его; Квон мёртвым грузом повисает на его руках, цепляясь за плечи и снова прижимаясь. Вся комната за несколько минут успела провонять дурацким парфюмом, У буквально не знает, чем ему дышать, а тут ещё и Хёк снова пристает, тычась своими губами в плечи, в шею, выше, по подбородку к губам, оставляя за собой дорожки от пропитанной спиртом слюны. — Хватит. Чихо вдыхает через раз, и пятая вещь, которую он знает о Хёке — тот никогда не знает меры в том, что ему нравится. В алкоголе, в веществах, в сигаретах, в скорости, в самом У. Поэтому Квон касается своими потными ладонями его лица и целует, целует, целует безостановочно, скользя языком по кромке губ и заставляя те припухать от такого обилия касаний. Наверное, Чихо мог бы разложить его прямо здесь, на этом низком столе, чтобы Хёк отрубился после. Так бы его было проще тащить до дома. Но шестой факт, который апломбом засел в голове У и который не позволяет ему этого сделать: его тесная квартира, заваленная коробками и бытовым мусором — единственное место, где Хёк становится собой и перестает топить свой страх к миру в алкоголе. Поэтому они едут домой.