ardor.

blackbear — idfc.

Хёк не помнит, когда именно в горле начало противно першить. Просто однажды он проснулся и понял, что всё, конец. Он сидит на столе в студии и болтает ногами, свесив те с края. Носок драных кед цепляется за толстый провод, и микшерный пульт со скрипом двигается по столешнице. Квон пялит на У сквозь звуконепроницаемое стекло, и горло противно сводит, будто он только что два часа безостановочно пел. Чихо же уже какой час записывает демо новой песни, раз за разом считывая с экрана телефона текст. Хёк не помнит, когда именно он влюбился в этого странного парня, которого в воскресение днём ни какими силами не поднимешь на прогулку, но это был конец. Чихо не видит в нём никого, кроме друга. Ни малейшего намёка на симпатию или на то, что У хотя бы пытается выяснить первопричину такого дурацкого, почти мифического недуга. Квон прицельным броском отправляет очередной пропитанный кровью и слюной платочек в мусорку; там таких за сегодня накопилось уже с десяток. — Новая татуировка? Что это? Слива? Почему слива? — Это дерево очень любит моя мать. Хёк касается кончиками пальцев рисунка на предплечье и шумно выдыхает. Ирония ли, но сливу любил и Чихо; в сезоны цветения этого дерева весь их чат в ка-токе был усеян неумелыми фотографиями У. Ирония ли, но плюётся Квон цветками именно этого дерева. Стыдливо оттирая их от крови и слизи, он после складывает между страниц ежедневника и думает, что когда-то покажет всё это Чихо. — Кто она? Серьёзно, что за планка у этой барышни такая, что она не влюбилась в тебя? Или она слепая? Так можно же влюбиться в твой голос. Даже я в него влюблён. Квон трёт лицо ладонями, и ему кажется, что кожа под пальцами скатывается, как намокший пергамент. То ли У глупый, то ли притворяется; притворяется и сам Хёк. Он косит под дурака, машет головой и говорит, что «ну, угораздило, в конце концов, никто до конца не знает, что это такое». Квон притворяется, а ночами болезненно-искренне сплёвывает цветы в ладони и плачет от невыносимой боли, что раздирает горло и грудину. — Это же как-то должно лечиться. Не помирать же тебе. «Да я бы лучше умер», — думает Хёк и смотрит, как У снова заходится в своей читке, касаясь губами микрофона и размахивая в воздухе свободной рукой. Квон, вздыхая, регулирует ползунок громкости на пульте и позволяет себе погрузится в едва разборчивое на первых порах бормотание, в голос, который заставлял заходиться его в позывах удушья. — Я читал, там есть терапия, знаешь? Правда, велик риск того, что ты ничего не будешь чувствовать после неё. Но ведь есть шанс остаться прежним и жить нормальной жизнью! Хёк думает, что он никогда уже не заживёт нормальной жизнью, потому что Чихо выжжен у него болью на задней стенке черепа, на сетчатке нестираемым образом. Он молча забирает из рук У наушники и провожает того взглядом. Чихо спрашивает, не хочет ли он чего-нибудь, и Квон просит сигарет, потому что тот не знает, что ему строго противопоказано. «Скоро буду, постарайся случайно не умереть», — бросает Чихо в шутливой манере, хлопая дверью. Та скрипит и остаётся полуоткрытой. Хёк думает, что лучше бы умер, пока У этого не видит, но со вздохом толкает плечом дверь в уборную и снова заходится кашлем.