ardor.

— Не советую тебе целовать её, какой бы красивой она ни была. Просто подумай, со сколькими она переспала за эту неделю. Нет, не то чтобы отговариваю, просто болячку ещё какую-нибудь подцепишь ненароком. Лучше меня целуй, точно ничего не подхватишь. Хёк оборачивается и окидывает самым удивленным и самым пьяным на свете взглядом парня, стоящего позади него. Тот одет в какую-то нелепую мешковатую жёлтую куртку; Квон может думать только о том, что сам бы наверное уже семью потами облился в такой одежде в таком тесном клубе. Он открывает рот и кричит этому недоумку, что не его дело, с кем он целуется, потому что они даже не знают имен друг друга, но понимает, что выглядит как рыба со стороны — биты долбят по ушам так, что Хёк сам себя не слышит. Махнув рукой, он отворачивается, на ходу опрокидывая в себя очередной шот. — Серьёзно, парень, мне тебя просто жалко. Ну серьёзно, насколько плохо у тебя всё в жизни, что ты хочешь её? На этот раз (видимо, чтобы слова наверняка дошли до него) его хватают за плечо. Квон не то чтобы недоволен; скорее, реально удивлен. Из-за того, что он стоит на возвышенности, парень кажется ниже его, что только придает ситуации ещё больше нелепости. Хёку почти смешно; чужая рука всё ещё цепляется за рукав его толстовки, пока та красотка (не такая уж и красотка, если быть трезвым) исчезает. Квон не может сказать, что он сильно расстроен этим. — Как тебя зовут, чудик? Язык у Хёка к нёбу липнет, из-за чего речь немного невнятна и бессвязна. Видимо, это выглядит довольно забавно, раз незнакомец едва сдерживает смешок. Квон хочет сказать, что не обидится; он даже думает, что говорит это вслух, но на самом деле — только у себя в голове. Мелодия меняется на другую, не менее громкую и качающую. — Чихо. — Как? — Чи-хо. — Прости, чувак, но я вообще тебя не слышу. — Ч-и-х-о! В последний раз этот самый Чихо перестарался; Квон вжимает голову в плечо, а в ушах звенит так, что заглушает музыку вокруг. И ещё немного щекотно. Имя у парня дурацкое, почти такое же дурацкое, как он сам, и это кажется Хёку безумно смешным. Он думает, что смеётся, но на самом деле просто пытается устоять на ногах и не упасть лицом на чьё-нибудь такое же пьяное тело. — Хёк. Приятно познакомиться. — Не уверен, что это взаимно, но пусть так. Руку, которую Квон протягивает вперед, парень не пожимает. Хёк пару раз тычет ребром ладони в чужой живот, скрытый за ворохом одежды, и наконец-то сдаётся. Становится как-то неинтересно, грустно и погано (особенно, во рту), а тут ещё и девушка с радаров исчезла. Квон вытягивает шею, пытаясь разглядеть кого-нибудь сносного в толпе, но обзор снова перегораживает кислотно-желтая куртка. — Я же сказал, лучше не целовать её. — Господи, да тебе какое дело? Ты вообще, что пристал? Я не из этих. — Не из этих? Ты за кого меня держишь? — А ты? Хёк снова сдаётся (какой уже раз за вечер) и опускает взгляд на парня. Тому либо откровенно нечем заняться, раз он пристаёт к нему посреди клуба, либо он больной на голову. Но Квон не беспокоится по этому поводу; единственное, что его вообще трогает — две недопитые стопки на барной стойке. Он тянет к ним руку, но Чихо опережает его и опрокидывает их в себя. Хёк тормозит либо от удивления, либо от хренового состояния в целом; но он еще пару секунду смотрит туда, где еще недавно стояли его шоты. — Тебе уже хватит, а мне надо было догнаться. Ну что, пошли танцевать? Квон думает, что он чего-то не понимает в этой жизни, когда этот сумасшедший тянет его за руку прямо в самую гущу танцпола. Хёк смеется, когда Чихо начинает танцевать; сложно знать наверняка, что заставляет этого парня двигаться так нелепо (потому что танцем это назвать невозможно) — обилие одежды на нескладном теле, алкогольное опьянение или просто отсутствие чувства ритма. Квон думает, что даже при всём при этом этот чудик танцует лучше всех, кто вообще есть в этом помещении; искренность и желание веселиться сочными каплями брызжут из Чихо, и Хёк почти чувствует эту свежесть на своём лице. А сам всего-то ерошит свои влажные от пота волосы. Он прыгает вместе с толпой вокруг и нелепо машет руками в воздухе так же, как это делает Чихо. В свои двадцать восемь Хёк чувствует себя мальчишкой, который впервые попал на вечеринку и, не зная, что делать, просто повторяет за всеми вокруг, чтобы не показаться идиотом. Его голова болтается в воздухе так, будто под ней нет шеи и плеч, и всё, что Квон сейчас чувствует — какое-то ненормальное и необъяснимое счастье. Толпа давит на него со всех сторон, но он не ощущает дискомфорта; он ощущает только грудь Чихо где-то на уровне своей груди, капли чужого пота у себя на лице и непреодолимое желание целоваться. Они вываливаются на улицу и от их тел буквально идёт пар; вокруг по периметру стоят такие же уставшие и потные люди, скуривающие одну сигарету за другой. Хёк предлагает одну Чихо, но тот торопливо отказывается, на что остается только плечами пожать. Становится холодно; Квон обнимает себя одной рукой, второй прикладывая сигарету к губам. — Ты девственник что ли? — С чего ты взял? — Ну, ту девушку мне не стоило целовать, потому что она по членам скачет. А ты чем лучше? Вдруг ты столько же собрал, сколько и она. Чихо останавливается и заходится смехом; он упирается руками в бедра, наклоняется и хрипло, устало смеётся. Хёку почему-то тоже становится смешно и он тоже начинает хохотать, давясь дымом и кашляя. Мимо них проезжает пара машин, глуша их веселье громким рёвом моторов; Квон хлопает Чихо по плечу, заставляя того гнуться к земле ещё больше. У них болят животы, но они продолжают глупо хихикать, пока идут дальше по дороге и не говорят. Впереди маячит светоотражатель на жилете полицейского; Хёк не успевает понять, как Чихо хватает его за шкирку и затаскивает в переулок. Луч фонаря вместе с блюстителем порядка минуют их, а Квон только дышит тяжело-тяжело и чувствует, как кирпичная кладка впивается ему в спину. — Я не д... Хёк думает, что это первый и последний раз, когда он целует парня, потому что чужие губы такие же грубые, как и его собственные, а места на них двоих в закоулке слишком мало, из-за чего дышать становится ещё труднее, а как-то двигаться — вообще невозможно. Квон чувствует, как у него начинает затекать шея, пока его язык гуляет по чужому рту. Его тело прилипает к кислотно-желтой куртке, пока ладони царапаются об неровную стену по обе стороны от головы Чихо. Они отлипают друг от друга только тогда, когда терпеть боль в теле становится совершенно невозможно. Хёк вываливается обратно на освещенную улицу и трёт губы тыльной стороной кисти. У Чихо лицо светится как дискошар из того клуба; Квон думает, что оно сейчас треснет. Наутро Хёк не помнит, как он оказался дома. Его выворачивает несколько раз и наконец-то отпускает. Он плетется на кухню и плюхается задницей на табурет. Медленно моргает, кидает на язык таблетку и запивает её стаканом неприятно-теплой воды. И почти выплёвывает всё это обратно, потому что на спинке стула висит чья-то кислотно-жёлтая куртка и потому что Квон совсем, совсем ничего не помнит.