ardor.

Квон прислоняется плечом к натёртой до блеска стенке лифта и шумно выдыхает; бедная кабина сейчас по швам лопнет от того, как много людей в неё забилось, пытаясь не опоздать на работу. Если прислушаться, то можно услышать скрип тросов и гул шестерней где-то глубоко внизу, в шахте. Хёк не любит кататься в лифтах. Парень рядом с ним утирает капельку пота с лица тыльной стороной кисти и натужно вздыхает. Квон сглатывает и отводит взгляд, плотнее прижимая рюкзак с ноутбуком к своей груди. Лифт останавливается; часть людей, скрипя ботинками и туфлями, покидает его. Дышать становится чуточку легче. Хёк думает, что лучше бы поднялся на двадцать седьмой этаж по лестнице. На бейджике у парня вытиснено «У Чихо», и Квон в который раз про себя думает, что это имя подходит этому человеку как нельзя лучше. Тот снова стирает пот с лица и недовольно смотрит на часы, будто они был причиной его опоздания; Хёк знает, что Чихо просто засыпает только под утро, а потому будильнику очень сложно его разбудить. Лифт снова притормаживает, и большая часть покидает кабину. Квон отталкивается от стенки и прикладывается к ней уже не плечом, а спиной; рубашка неприятно липнет к телу. Хёк машинально про себя отмечает, что У снова переборщил с гелем для волос. Помимо них двоих в лифте остается всего трое. Кинув взгляд на панель с кнопками этажей, Квон понимает, что все они покинут кабину раньше, чем он сам и Чихо. Становится почему-то по-противному грустно; в горле не ком, а режущая сухость, и Хёк заходится кашлем, пряча лицо в ткани рюкзака. Кто-то из сотрудников то ли обеспокоенно, то ли раздраженно смотрит в его сторону, а Квон только облизывает пересохшие губы и выдавливает из себя тихое «прошу прощения». Чихо даже не смотрит в его сторону. Хёк понимает, что он все и так видит в отражении на глянцевых стенах лифта. И это как-то глупо, почти по-детски; мужчины один за другим покидают кабину, оставляя после себя только неловкость и почти неуловимую смесь из мужского парфюма. Квон все вжимается спиной в стенку, думая, что оставил на начищенной поверхности разводы; У так же не обращает на него внимания, пяля в закрытые створки лифта. Девятнадцатый этаж. — Привет. — Привет. Хёк жалеет, что заговорил, потому что сказать больше нечего, а неловкости, вопреки ожиданиям, только прибавилось. Галстук сразу как-то начинает давить на горло, вынуждая оттянуть узел вниз. Квон забрасывает лямку рюкзака на плечо; всё равно он больше никому не помешает. Двадцать третий этаж. Чихо подходит быстро (если вообще можно говорить о скорости в кабинке два на два) и, конечно же, неожиданно. Но если быть до конца честным, это было единственным исходом в голове Хёка, который теперь даже вздохнуть лишний раз не то что боялся — не хотел. И Чихо смотрит на него, пристально-пристально, глаза в глаза. И молчит. Квон думает, что когда исход всего один — он всегда самый худший. Двадцать пятый этаж. — Я тебя не знаю. Не знаю. Не здоровайся со мной. Хёк задыхается то ли от возмущения, то ли от того, что просто забыл вдохнуть. У делает шаг в сторону и снова разворачивается лицом к дверям лифта; Квон, поворачивая голову, видит в отражении свое несчастное, будто пожёванное лицо. Единственное, что он чувствует сейчас — жалость к самому себе. Двадцать седьмой этаж. Створки разъезжаются в стороны, унося на себе расплывчатое отражение их лиц. Хёку больших усилий стоит одернуть руку и не коснуться чужого плеча; в коридоре никого нет, никто бы не увидел. Чихо поправляет галстук и уверенным шагом идёт вперед; каждый стук каблука от чужих ботинок будто припечатывает Хёка к полу. Ещё позавчера ночью Квон спал помятой щекой на такой же помятой рубашке Чихо, пока тот дышал ему соджу и уличной едой куда-то в шею. Подумать только; только позавчера он жался спиной к лифту, но не пытаясь избегать, а пытаясь прижаться ближе. «Я тебя не знаю. Не знаю. Не здоровайся со мной». Хёк криво улыбается, поправляет галстук и чуть менее уверенно вышагивает из дурацкого лифта, думая о том, что самое время начать пользоваться лестницами.