Одиннадцать призраков

Глава 1 Кто я? Не уверен, как давно я здесь. Не уверен, что не был тут всегда. Хотя нет, точно не всегда — было что-то другое. Голова болит. Пытаюсь вспомнить — и она начинает болеть. Тут тесно. Я заперт в комнатёнке настолько крошечной, что почти касаюсь плечами стен. Стены то ли прозрачные, то ли зеркальные — но если второе, то меня здесь вовсе нет. Я не отражаюсь в этих стенах, но через них прекрасно видно окружающую меня темноту. Опускаю взгляд и вижу себя: жилистые руки, потрёпанную тёмно-зелёную одежду. Дыру в груди. Огромная рана смотрит на меня кровавыми ошмётками, кровь уже не течёт, но ткань вокруг пропитана ею насквозь. Откуда это? Снова болит голова. Не могу вспомнить. Перевожу взгляд на руки — они обмотаны чем-то, будто кандалами. Прищуриваюсь: это волосы. Почти белые пряди плотно обвивают мои запястья и тянутся куда-то вперёд. Проныривают между швами стен — и позади их уже не видно. Выходит, стены всё же не прозрачные. И меня здесь нет. Твою мать, да как же хочется вспомнить. Какие-то образы мелькают в голове, но, когда я пытаюсь на них сфокусироваться, болеть начинает уже не только голова. Всё тело ломит и тянет. Но я всё равно пытаюсь. Перед глазами лица: среди них и мужчины, и женщины. Одно из них кажется важным: хмурый блондин, синие глаза. Почему-то я знаю, что он постоянно недоволен и может перегибать палку, если задета его гордость. Да как же больно! Прекращаю вспоминать — не могу терпеть спазмы, расходящиеся по всему телу. Слишком сложно. Стена передо мной мигнула. Раз, другой. Мигает всё чаще и чаще — будто это старый механизм, которому нужно разогреться, разогнаться. — Она права? Голос мне не знаком. Я вообще не знаю ничьих голосов. Свой тоже не знаю. Пытаюсь открыть рот и что-нибудь сказать, чтобы услышать свой — и не могу. Дёргаю губами, силюсь разомкнуть их, но чувствую лишь саднящую боль. Мои губы зашиты. — Объясни. Кто тебя ранил? Можно ещё голосов? Раз сам я не могу говорить, и своего голоса у меня нет. Давайте ещё кого-нибудь. — Руки. На этот раз женский. И вот он-то уже кажется знакомым. Голова раскалывается. Нет, давайте другие голоса, этот не надо. — Которые затащили Глеба? Снова первый. От него почти не больно. Я не слушаю их разговор, не понимаю слов. Стена всё ещё мерцает, уже совсем часто, свет почти сливается в единый поток. Мерцание наконец прекратилось. Я вижу лес. Людей. Растущую за деревьями чёрную громадину. И только сейчас понимаю, что я тут не один. Чьи-то руки легли мне на плечи и сжали их до боли. Поднимаю взгляд и лица не вижу, чувствую только запах. Запах крови. Руки, сжимающие меня, уходят далеко ввысь. Они изломаны. Изорваны. Мелкие осколки костей прорвали кожу и торчат иглами, лезвиями. Не могу смотреть, отворачиваюсь. Отворачиваюсь? Нельзя отворачиваться. Оборачиваться. Блять, нельзя оборачиваться! Мычу, пытаюсь встать — но руки сжимают плечи сильнее и давят сверху, не могу пошевелиться. Чувствую, как по лопаткам течёт кровь. Вспомнил. Я Глеб. *** Нужно бы выйти, пройтись. Но я не могу собрать в ногах достаточно силы, чтобы встать. Лежу и упорно пялюсь в зеркало передо мной: оно большое, заключено в особую раму. Она и не рама вовсе — десятки живых душ держат проклятое стекло за край, а отпустить не могут. Так и орут от боли, хотя их даже не слышно. В зеркале отражаюсь я. Совсем обычная. Сейчас у меня серые — уже серые — волосы, один глаз начал белеть. Но второй ещё зоркий. Трупный запах, наполнивший низкую комнату — он от меня. Он мой, этот запах. Я сама — трупный запах. Закрываю глаза и вижу его лицо. Никого больше не могу увидеть, когда опускаю веки. Господи, как же я скучаю. Вернётся бабушка — попробую снова её уговорить. Братья почти готовы меня поддержать, согласится и она. Не знаю, сработало ли заклинание. Но надеюсь, что да. Вокруг так тихо и так холодно. Август закончился, дожди уже несколько дней как колотят по крыше нашей землянки. Ему, наверное, тоже холодно. Но зато не сыро — я совсем по нему не плачу. Не хочу, чтобы, он захлёбывался. Как же я скучаю. Размыкаю веки — снова вижу себя. Смутно, размыто — второй глаз тоже начал белеть. Надо поесть. Тяжело поднимаюсь и спускаю со скамьи ноги — они в грязи по щиколотки. Вот точно такую же щиколотку, как моя собственная, я и принимаюсь жевать. Та уже остыла, но чёрт с ней. Бабушка не вернётся ещё пару дней — она проверяет капканы. Братья продолжают свой крестовый поход за излечением и отмщением. И только я сижу в темноте и жую холодную мертвечину. Я Лиза. *** Какое неудобное кресло, чёрт. Оно всегда было таким неудобным? Вся комната неудобная. Хочу её сменить, но теперь они все кажутся мне хреновыми. Пытаюсь смотреть в списки добровольцев, но взгляд постоянно соскальзывает и упирается в пустой стол на другом конце кабинета. Не могу уложить в голове, что он теперь пуст. Не убрал пока ничего. Не могу себя заставить. Психологи говорят, что нужно убрать все его вещи. Вот пусть они и убирают. А я не буду. Я смогу хоть когда-нибудь к этому привыкнуть? Смотрю в списки — больше тысячи человек откликнулись на мою пламенную — в кавычках — речь. Я говорил, что страна снова оказалась на пороге войны, что родине нужна помощь всех, кто готов стать охотниками. Кто готов заменить мёртвых охотников. Почему-то перевожу взгляд на другой стол. Он тоже пустой — они все теперь пустые. Я один. Психую, перевешиваюсь через подоконник, чтобы подышать. И не видеть эти чёртовы столы. Как так вышло, что из огромного числа солдат остался в живых только я? И, может быть, она. Всё ещё не знаю, могу ли верить ей. Хочу — очень хочу — но не могу делать вид, что не знаю правды. Я.абсолютно.один. Хватит жалеть себя, нужно всё подготовить к прибытию новичков — у меня всего несколько недель, чтобы натренировать их достаточно. Возвращаясь, снова замечаю пустые столы. Всё же сменю кабинет. Я Василий. *** Осенний лес — мерзость, грязь. Мы приходили туда. Именно осенью, в такие же дни, как сейчас. Только мы вдвоём — никого не брали. Даже Дашу как-то обходили. Держались за руки — он смущался. Даже немного злился. Глупая привычка, не несущая никакого смысла, но мне нравится. Хочу ещё. Хочу снова держать его за руку. Хочу снова в осенний лес. Но я торчу в душном каменном дворе, надеясь, что он вернётся. Потому что он там — совсем там, такой, каким должен быть. А я всё ещё здесь. И времени у меня нет. Шаг — умру. Почему-то боюсь, что он вернётся снова не собой. Не знаю, что делать. Как жаль, что так мало места. Если я сделаю ещё несколько шагов в сторону — окно закроется. Так что я жду. Снова жду. Всё время жду. Но, чёрт, хватит жаловаться. Я вернул его — я так думаю. Надеюсь. Смотрел ли он на меня как раньше? Или нет? Хочется выть. Убить кого-нибудь. Но тут нельзя — ему не понравится. Он всё же изменился. Не знаю, хорошо это или нет. Жду. Как всегда жду. Я Гадюка. *** Смотрю на прутья решётки. Очень хочется схватиться за них и попробовать разогнуть эти штыри, хотя они размером с мои пальцы. Вот только я знаю, что тогда меня ударит током. И скорее всего убьёт. Опять. Смотрю на свои руки — они будто бы нормальные. Но я вижу их изломанными. Я всё ещё чувствую, как они болят. Почему? Почему боль не ушла? Я ведь вернулась, почему боль не уходит? Сворачиваюсь калачиком, пытаюсь уснуть. Но боль не даёт. Ох, уйди, пожалуйста. Что за сучья боль, почему никак не уходишь?! Пытаюсь не кричать — но начинаю хрипеть. Раз за разом говорю на допросах, что ничего не помню. Вру. Я всё прекрасно помню. Вытягиваю перед собой правую руку и гляжу на растопыренные пальцы. Всё помню. Я Марина. *** Бегаю по больничному крылу, изучаю его. Всё очень интересно — я не видела ничего из этого. Мне говорят выходить иногда на улицу, но не хочу — начинаю там слишком много думать. Меня не забрали с собой, оставили. Что ж, значит, я буду тут. Пробегаю мимо зеркала и случайно замечаю своё отражение — теперь оно у меня появилось, раньше не было. Замираю. Встаю то боком, то передом, то выгибаю шею и пытаюсь посмотреть на себя сзади. Я располнела — Вася говорит, что мне идёт. Не то чтобы прямо располнела — он говорит, что стала обычной. «Теперь не похоже, что ты упадёшь в обморок в любую минуту», — так он говорит. Не думаю, что врёт, он вроде вообще очень честный. А больше я ни с кем и не общаюсь. Тут больше никого нет, кроме него и генерала. А последний меня пугает. Я всё ещё помню, что означают фиолетовые глаза. Переживаю, что не понравлюсь ему теперь. Но я — это всё ещё я. А он… Не знаю, кто он. Мне понравился он здешний, его прежнего я боюсь. Вздрагиваю и отгоняю эти мысли. Ещё раз бросаю взгляд на зеркало — медицинский халат мне немного великоват, но всё равно удобно. И мне идёт. Скоро тут будут другие люди, я смогу с ними говорить, буду их знать, иногда буду их лечить. «Только в самых экстренных случаях», — так говорит Вася. Может, кто-то из них станет мне друзьями. Я — Кукушка. Ой, нет. Я Катя. Теперь я Катя. *** Я ГЕНЕРАЛ Я КРУТОЙ *** Он тут. Я чувствую. Ещё совсем крошечный — не заметишь, не определишь. Он ещё не двигается, его сердце не бьётся, да и на живое существо ещё совсем не похож. Но я чувствую, что он уже существует, он уже со мной. Это делает меня счастливой, но вместе с тем заставляет бояться. Я спланировала всё. То, что происходило за десятки лет до и будет происходить десятки лет после — я спланировала абсолютно всё. Кроме него. Всё может полететь к чертям, пойти не по плану, а я даже не знаю, волнует меня это или нет. Но зато точно знаю, что он — волнует. Он важнее всего. Прижимаю ладонь к низу живота и чувствую его. Я Випера. *** Лежу на земле. Не знаю сколько уже дней. Много, наверное. Деревья над моей головой начали желтеть, а сейчас уже листья опадают. Они летят мне на лицо, но я их не стряхиваю. Я не могу пошевелиться. Мне не холодно. Пытаюсь вспомнить хоть что-нибудь — и мне удаётся, но мысли заменяют друг друга и не связываются. Будто это мысли двух разных людей. И ни один из них не помнит себя целиком — только урывками, клочками. Не хочу есть. Это кажется странным и не странным одновременно. Я бы посмотрел вокруг — но не могу поднять головы. Так что смотрю только наверх. Солнце в зените, пока ещё греет. Очередная порция пожелтевшей листвы летит на меня. Один из листьев закрывает мне глаза. Воздух холодный — может, будет дождь. И он либо прибьёт лист к моему лицу окончательно, либо рывком ветра сдерёт его. Тогда я вернусь. Но пока глаза мои закрыты. И я весь закрыт. Слышу шаги — совсем рядом. Не думаю, что меня увидят — я сам уже листва, а теперь и лица не видно. Но шаги приближаются. Может, мне помогут встать? Сесть? Помогут оглянуться? Мне интересно, где я, что вокруг. Шаги всё ближе и ближе. Кажется, идут двое. Что скажут эти люди, если найдут меня? Что скажу я? Скажу, что… Нет, буду молчать. Я не знаю кто я.