Пари

— Чонгук! — раздается взволнованный голос. Позже этим вечером они идут через кампус — Чонгук отстает от Чимина лишь на шаг, до сих пор пошатываясь от внезапного решения. Это Хечжин виднеется вдали, все еще облаченная в свою шапочку выпускника и мантию. Она машет с широченной улыбкой на лице и ускоряет шаг. Чонгук улыбается в ответ. — Нуна! Он встречает ее на полпути, и она заключает его в объятия. — Поздравляю с окончанием этого ада. — Не будь таким драматичным, — усмехается Хечжин и бьет его по голове своим дипломом. — Здесь не будет больше никого, чтобы орать на тебя, поэтому не нарывайся на проблемы, ладно? — Не могу обещать. Удачи в реальном мире. — Да, но все равно. Увидимся, Чон. — Приятно было знать тебя, Ан. Еще раз взмахнув рукой, она уходит прочь. Чимин останавливается рядом с перевешенной через плечо сумкой. — А вы прошли долгий путь со злобных взглядов и пассивно-агрессивных приветствий. — Вообще, мы делали это просто в шутку. На самом деле, она клевая. Они направляются к окраине кампуса, где Чонгук просит Чимина подождать, пока он подгонит машину. Краска на Тони облупившаяся, темно-зеленого цвета, замки и окна не автоматические, два из четырех окон не опускаются вниз, а у пассажирского сиденья нет козырька от солнца. Одна из задних дверей не открывается вообще. Требуется пять минут тихих комплиментов, чтобы двигатель завелся, прежде чем Чонгук подъезжает к обочине и останавливается перед Чимином. В память о былых временах Чонгук высовывается из окна и дергает головой в извечном залезай, детка. Часть его боится, что Чимин не засмеется, но тот смеется. Всегда смеется. Чонгук все еще может помнить зависть, которая шевелилась в нем тем днем, когда Чимин приехал на волонтерство на заднем сиденье мотоцикла Бобби. Как же он тогда ненавидел Старка, который не мог вместить никого, кроме водителя. Как же он хотел похвастаться, что может отвезти Чимина куда угодно, и каким неполноценным чувствовал себя из-за того, что не мог. Теперь же Чонгук подвозит Чимина на своей машине, но осознает, что, в конце концов, это не так уж и важно. Чимин пробует открыть неработающую дверь, чтобы закинуть свою сумку назад. — С другой стороны, — устало говорит Чонгук. — Отличная у тебя машина, Чонгуки. — Чимин с нахальной улыбкой приземляется на пассажирское сиденье. — Как механик, я могу с чрезвычайной уверенностью сказать, что она не протянет долго. — Эй, не обижай Тони. Он чувствительный. — Чонгук успокаивающе потирает руль. — Ты даже не механик. Как только они выезжают из кампуса в город, Чимин начинает крутить ручки радио, которое работает только иногда. Чонгук старается сосредоточиться на дороге, а не на том, что Чимин может сказать ему после столь долгого времени, или что ему следует сказать самому. Присутствие Чимина здесь, на расстоянии всего лишь метра, кажется сюрреалистичным, будто он вообще никогда не уезжал. За время, что они провели в разлуке, Чонгук много думал о пари. О том, как же дерьмово с его стороны было принять решение, которое привело его прямиком к Чимину, и как же неправильно было использовать Чимина вот так. Но, в то же время, если бы не то глупое пари, они никогда бы не сблизились. Возможно, жизнь была бы легче, не встреть он Чимина и не разбей себе сердце, но Чонгук не жалеет об этом. Даже если в конце этого путешествия Чимин отвернется и никогда с ним больше не заговорит, Чонгук все равно не стал бы ничего менять. Но Чонгук хочет рассказать ему. Должен, если быть честным. Он набирается смелости, чтобы заговорить, когда Чимин останавливается на какой-то радиостанции и произносит: — Хосок-хен упоминал, что ты уже не тусуешься так часто. — Да, не очень. — Почему? — Наверное, я понял, что использовал вечеринки и секс как способ сбежать от самого себя. И как только я это понял, я попробовал остановиться. Чтобы разобраться, кем же я был под всей этой маской на самом деле. — Даже сейчас с трудом удается произносить это вслух. Чонгук пережевывал эти мысли много месяцев, но говорить о своих чувствах ему не по душе. Годы варки в социуме привели к вере, что подобные поступки делают его слабым, однако побороть это легче на словах, чем на деле. Он старается сохранять голос ровным, но судя по тому, как Чимин посматривает на него, получается плохо. — Это, все это, все равно никогда не нравилось мне так уж сильно. На самом деле, мне не нравится быть среди кучи людей, с которыми мне не комфортно. Я просто заставлял себя, потому что думал, что так надо. — Тогда я рад, что ты перестал. — Я тоже. Ну, то есть, не то что бы вечеринки или секс сами по себе были проблемой. В прошлые выходные Тэхен-хен переспал с двумя разными людьми. А Хосок-хен побывал, вроде бы, на трех диких вечеринках после итоговых экзаменов. Им нормально. Им это нравится. Проблема была просто во мне, понимаешь? — Это как Хосок-хен все время говорит. — Чимин выбрасывает руки в ужасной пародии на Хосока. — Само ощущение этого, ребята, атмосфера! Ни один из вас, придурков, этого не понимает! Чонгук фыркает. — Ты никогда не понимал, что это за ощущение. Ты делал это по неправильным причинам. — Да. — Раньше я понимал, — вздыхает Чимин, прислоняясь щекой к окну. Чонгук моментально сбрасывает скорость перед лежачим полицейским, чтобы старший не ударился. — Тебе не хватает этого. — Я бы никогда не перестал, не будь должен. Но, думаю, мы не можем веселиться вечно. Повисает тяжелое молчание. Чонгук думает о взрослении и о будущем, где не будет его друзей, и чувствует капельку того старого отчаяния. Чимин уже там. Он задается вопросом, не одиноко ли это. Но, все-таки, взрослеть не означает оставлять все позади. Это означает лишь прикладывать больше усилий к тому, чтобы оставаться вместе. Выезжая на автостраду, Чонгук произносит: — Я продолжаю волонтерить в детском саду. — О, да? — И репетиторствовать с Чаном. Теперь я на искусстве с педагогическим уклоном. Чимин удивленно разворачивается к нему. — Педагогическим? Ты хочешь стать учителем? — Я осознал, что люблю искусство больше всего, когда помогаю Чану. И Сокджин-хен, мой профессор по студийной живописи с прошлого семестра, сильно изменил мои взгляды на искусство. Было бы очень круто тоже однажды возыметь такой эффект над кем-то. — Ты наконец-то разобрался в этом. — Глаза Чимина превратились в щелочки от неподдельно счастливой улыбки. — Теперь я гораздо лучше отношусь к самому себе. Я действительно хочу стараться, потому что знаю, куда направляюсь, понимаешь? — Ты больше не чувствуешь себя таким потерянным. Чонгук кивает, ощущая полыхание гордости в груди. Приятно чувствовать на себе такой нежный взгляд Чимина. И приятно чувствовать уверенность после такого продолжительного конфликта о том, чего же хочешь от жизни. Чонгук все еще не знает этого — не полностью, потому что нет такого человека, который бы точно знал, чего он хочет. Но, по крайней мере, он на верном пути. Какое-то время они едут по оживленной автостраде, прежде чем Чонгук набирается храбрости и прочищает горло. Его пальцы чуть дрожат на руле. — Хен. Мне нужно тебе кое-что сказать. Чимин выжидательно разворачивается в своем кресле. — Ты можешь… — Он запинается, облизывая губы, и собирается с силами, неотрывно глядя на дорогу впереди. — Ты можешь возненавидеть меня за это. И если так и будет, я пойму. Я заслужил это. Но я должен сказать тебе. — В чем дело? — Впервые я увидел тебя в столовой. Ты не знал, что я был там. Ты сидел через несколько столов и читал тот гигантский учебник по английскому. — Это жутко, Чонгук. Чонгук слабо улыбается. — И потом к тебе подошла девушка и позвала тебя на кофе. Он больше чувствует, нежели видит шевеление Чимина. — Ты сказал нет, а потом опустил голову и выглядел очень грустным. Я не мог понять, с чего бы тебе так грустить из-за того, что ты кого-то отшил. — Руки Чонгука крепче сжимают руль. — Если честно, в первый раз, когда я тебя увидел, все, о чем я мог подумать, — это то, что ты был самым красивым парнем в кампусе. Чимин издает тихий звук — дискомфорта или удовольствия, Чонгук не знает. — Несколько дней спустя ты подошел поболтать с Тэхеном-хеном, и я там тоже был. Поэтому я попросил его свести нас. Он сказал, что ты не встречаешься. А я не хотел с тобой встречаться. Он сказал, что ты не трахаешься с кем попало тоже. И он не отступился. В автосервисе я увидел тебя снова, и, черт, ты был шикарен, и я не смог смириться с тем, что у меня нет шансов. Поэтому мы с Тэхеном заключили пари. Чимин ничего не говорит, даже не движется. Чонгук слишком испуган, чтобы посмотреть на него, поэтому продолжает глядеть вперед, жуя губы и пытаясь контролировать свои трясущиеся пальцы. — Он сказал, что я не смогу затащить тебя в постель до конца семестра. А я сказал, что смогу. Если бы он выиграл, я должен был бы стирать его вещи целый семестр. Если бы выиграл я, то смог бы брать его приставку, когда захочу. Чимин смеется. Но этот смех не веселый, а резкий, и желудок Чонгука болезненно сжимается. — Вот почему я продолжал к тебе подкатывать и везде тебя искать. Это самая дерьмовая вещь, которую я когда-либо делал, хен, я знаю это. Я разорвал пари в середине того семестра. — Когда? — Тон Чимина жесткий. — Я хочу знать точно, как долго это продолжалось. — Через несколько недель после отъезда Бобби. — То есть, когда ты начал волонтерить в детском саду. Это потому что ты пытался залезть ко мне в трусы? Чонгук сглатывает через комок в горле. — Да. — И когда я тебе все рассказал. Когда я рассказал тебе, что люди видят во мне трофей. Даже тогда? — Да. — Когда ты угостил меня курицей. Все те разы, что мы занимались вместе. Все это время? — Да. — Чтобы ты смог брать приставку Тэхена. — Да. — Это отстой, Чонгук. Полный отстой. — Чимин произносит это твердо и непреклонно, и он прав. — Я знаю. Я знаю, это ужасно. Я ужасен. — Почему ты сделал это? Даже после того, как я все тебе рассказал, разве тебе не стало не по себе? — Мне было не по себе все это время. Я чувствовал себя… Я чувствовал себя таким чертовски виноватым все это время, что иногда меня тошнило. Это ничего не меняет. Но все же. — Тогда почему ты сделал это? Машина огибает поворот автострады только чтобы попасть в затор; все автомобили резко останавливаются прямо за неподвижной пробкой. Чонгук тормозит, выбрасывая руку в сторону, чтобы не дать Чимину дернуться вперед. Когда машина застывает, Чонгук наконец переводит на него взгляд. Чимин смотрит вниз на его руку. — Почему ты сделал это? Чонгук кладет ладонь обратно на руль. — Я только объясняю, не оправдываюсь, ладно? Это не делает все лучше, чем есть на самом деле. Но когда я был в старшей школе, меня много избивали за то, что я был тихим и пассивным. Я не мог постоять за себя, и это было… это было ужасно. И ты знаешь, как все закончилось с тем парнем, который мне нравился. Когда я попал в университет, это было новое начало. Я хотел стать кем-то другим. Пробка начинает двигаться, перемещаясь вперед со скоростью улитки. — Я не хотел иметь ничего общего с мальчишкой, который не мог разговаривать в классе и терпел унижения со стороны остальных. Я хотел стать уверенным. Кем-то, кому не откажут, как отказали мне. Это пари просто превратилось в нечто, с помощью чего я смог бы доказать, что больше я не тот мальчишка. Поначалу, может быть, и да, но вскоре дело перестало быть только в тебе. — Останови машину. Чонгук бросает на него острый взгляд. Чимин смотрит в окно. — Хен… — Останови машину. Чонгук выжидает, пока сможет перестроиться вправо. В пробке для этого требуется время, но вскоре он сворачивает на обочину и роняет руки на колени. Чимин рывком открывает дверь и выходит наружу. Кисти Чонгука трясутся так сильно, что он не знает, что с ними делать. Чимин наверняка ненавидит его. — Выметайся, — говорит Чимин сквозь открытую дверь. Чонгук выскальзывает из машины и обходит ее, чтобы встать перед Чимином со стучащим беспокойством внутри. Водители ближайших автомобилей, застрявшие в пробке, пялятся на них. Чимин ударяет его в живот так сильно, что весь воздух с мучительной болью вырывается наружу. Он стряхивает костяшки и снова ныряет в машину. Чонгук стоит здесь, пошатываясь и держась рукой за живот. Он не движется, пока Чимин не высовывается из окна. — Так мы едем или нет? Поэтому Чонгук снова возвращается на водительское место и заводит машину, с каждым движением чувствуя боль в животе. — Ты все еще… Ты все еще хочешь ехать со мной? — А мне разве не надо добраться до дома? Чонгук кивает. Его лицо горит от стыда. В конце концов, он это заслужил. Найдя место, он встраивается обратно в пробку, которая простирается на километры вперед. Они сидят молча, и Чонгук размышляет, заговорит ли Чимин с ним когда-нибудь снова. Тогда Чимин вздыхает. — Чонгук, посмотри на меня. Но Чонгук не хочет. Он сгорает от сожаления. Мягкая рука Чимина прижимается к его щеке, поворачивая его голову. Старший не выглядит злым. Он выглядит ласковым и, может быть, немного грустным. Это видно по изгибу его губ. — Мне жаль, — говорит Чонгук. — Я знаю, и я принимаю это. Он осмеливается дышать. — То, что ты сделал, дерьмово. И ты прав — ты объяснил это, но не можешь оправдываться. Это по-прежнему дерьмово. Но если то, как ты себя вел после, показатель, тогда я знаю, что это послужило тебе уроком. Ты сделал плохую вещь, но ты не плохой человек. Чонгук в неверии смотрит на него. — Правда? — Иначе я бы не сказал это. — Ты не сердишься на меня? — Ну, то есть, да, я зол. Но это не меняет того, что я чувствую к тебе. Чонгук осознает, что его рот широко раскрыт. Он тут же его захлопывает. — Что ты чувствуешь ко мне. Чимин смотрит в ответ, а по его щекам разливается краска. Он отворачивается и скрещивает руки на груди, с фырканьем откидываясь назад. — Ты до сих пор не знаешь об этом? — Я никогда не слышал этого от тебя. — Мечтай. Чонгук переводит взгляд обратно на дорогу, и теперь он легкомысленно улыбается. Он не потерял Чимина. Чимин не ненавидит его. Правда ничего не изменила, за исключением того, какое облегчение чувствуется на душе. Пробка на два метра продвинулась вперед. — Твоя очередь, — произносит Чонгук. — А? — Я рассказал свою историю о том, как разобрался в себе. А что насчет тебя? — Разобрался ли я в себе? — Чимин усмехается, снова принимаясь глядеть в окно. — Это не происходит так быстро. — Знаю. Но на самом деле ты ведь не ответил, когда я спросил, как ты поживаешь. Автомобили проползают вперед еще на два метра, и Чимин начинает поигрывать с воротом рубахи. — Это потому что на самом деле я не знаю. Чонгук вытягивается на сиденье в попытке увидеть, что за рядами машин. Должно быть, впереди случилась какая-то авария. — Но я стараюсь. Наверное, это что-то значит, да? — Да. Чимин вновь переключает радиостанции, перескакивая через три и не останавливаясь ни на одной больше, чем на секунду. Он кусает губы. — Почему ты передумал насчет билета на автобус? Ты купил его, а потом сказал, что нет. — Когда брови Чимина сдвигаются, будто он собирается это отрицать, Чонгук добавляет: — Да ладно, он был прямо у тебя в руках. — После встречи с тобой было… было сложно представить, что снова придется уезжать. Но я собирался. И когда я купил билет, вернулся и увидел тебя, я понял, что не смогу сделать это во второй раз. Поэтому я, эм, запаниковал. — Идиот, — нежно проговаривает Чонгук. — Я не хотел прощаться снова. — Как и я. Между ними повисает невысказанная правда: неважно, что все отложено на четыре часа. Прощание по-прежнему неотвратимо. Следующие два часа они движутся со скоростью улитки. В это время они должны были быть уже на полпути к Пусану, но вместо этого преодолели лишь расстояние, которое можно проехать за час. Чонгук даже не уверен, как долго протянет Тони через постоянные остановки и отправления. По радио говорят о масштабной аварии, из-за которой автострада встала на многие километры, и хуже всего ситуация как раз на подступах к Сеулу. Если это сохранится, путь до Пусана займет в два раза больше времени. — Мы застряли здесь навечно, — стонет Чимин, сползая по сиденью. Он снял ботинки и подтянул ноги на кресло. — И становится поздно. — Когда они выехали, было уже темно. Такими темпами они окажутся в Пусане далеко за полночь. Чонгук вертит в голове идею и раздумывает, как бы подать ее Чимину, чтобы в то же время не прозвучать пошло. Он делает это не ради пошлости. Он хочет отложить неотвратимое снова — возможно, как сделал и Чимин с автобусным билетом. И у них все равно есть довольно уважительная причина. Разумеется, всегда есть шанс, что пробка вскоре рассосется, и они прибудут в Пусан с задержкой всего на час или два. С другой стороны, есть и крохотный, малюсенький шанс, что все займет гораздо больше времени. — Тут, эм, наверное, пройдут века, прежде чем мы приедем, — произносит Чонгук, безразлично потирая нос. — И сейчас, вроде как, уже ночь. Чимин смотрит на него. Судя по тому, как сузились его глаза, он уловил. — И кто знает, сколько еще сможет продержаться Тони. — Верно. Что если все стоит вплоть до Пусана? — говорит Чонгук, хотя по радио было ясно сказано, что это не так. — Точно, — очень серьезно кивает Чимин. — Ты не сможешь сидеть за рулем всю ночь, это абсурд. — Я так устану. — Чонгук закусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы удержать смех. — Думаю, нам следует, эм, где-нибудь остановиться. — Это наверняка самое умное решение. Если честно, не то что бы у нас вообще есть выбор. Ничего не поделать. Чонгук фыркает. Тогда Чимин прыскает, и они оба смеются — тем смехом типа все-наружу не-могу-дышать. Чимин с хохотом наваливается на него, и Чонгук может почувствовать это вплоть до своих костей. Чимин не злится — по крайней мере, не злится непростительно. Он не злится, он здесь, и они проведут еще одну ночь вместе. Прощание лишь на чуть-чуть становится дальше. Чонгук сворачивает на ближайшем повороте, следуя по указателям к небольшому мотелю рядом с автобусной остановкой. Мотель подсвечен яркими неоновыми огнями и различными безвкусными вывесками. Когда они паркуются и направляются к нему, Чимин снова начинает хохотать. — Сначала билет, теперь это. — Почему мы никогда не можем быть честными? Холл приятный, удобный и даже близко не стоит к той пошлости, которую обещал внешний вид мотеля. — Я плачу, — тут же заявляет Чимин, отпихивая Чонгука с дороги, чтобы пробраться к окошку, за которым сидит менеджер. — Комнату на ночь, пожалуйста. Он передает деньги в окошко. Менеджер отеля, пожилой мужчина, который выглядит так, будто лучше бы сейчас спал, бросает взгляд на Чимина и затем на Чонгука позади. Его губы изгибаются. Не сказав больше ни слова, он передает им ключи от комнаты. — Разве он не должен был сначала показать нам комнату? — бормочет Чимин, когда они направляются к лифтам. Чонгук пожимает плечами. — Не думаю, что мы ему понравились. За исключением сумки Чимина, ничто в их внешнем виде не говорит о том, что они готовы провести ночь в мотеле. Менеджер явно уже сделал свои предположения. Чонгук просто радовался, что их не выгнали. Будь один из них девушкой, менеджер бы и глазом не моргнул. — Да. — Чимин выглядит чуточку подавленным. Чонгук пихает его. — Эй, возможно, если мы будем очень надоедливыми, то распугаем всех других посетителей. Поделом ему. Комната хорошая — небольшая, но комфортная, с маленьким желтым креслом в углу поблизости от большого телевизора и полки. Напротив телевизора стоит кровать, покрытая цветастыми простынями, которые сочетаются с желтыми занавесками на маленьком окне. Над кроватью висит картина с живописным лесом, а на столиках по обеим ее флангам стоят лампы и лежат журналы. Им придется делить кровать — только если кто-то не захочет спать на полу. Чонгук не знает, почему не задумался об этом раньше. Он внезапно заливается краской. — Я пойду, эм, в ванную. Чонгук запирает за собой дверь и наваливается на стойку, глядя на свое красное лицо в зеркале. Он не ребенок, он не должен краснеть, но это Чимин. Это Чимин, и они собираются спать в одной кровати совершенно трезвыми, а утром Чонгук увидит его снова, с опухшими щеками и губами и с сонными глазами. Он дважды споласкивает лицо холодной водой, прежде чем вернуться в комнату. Чимин бросил свою сумку в сторону, скинул ботинки и рапластался на кровати. Завидев Чонгука, он смещается в сторону и постукивает по свободному месту рядом. Чонгук робко садится. — Я не буду кусаться, — с кривой усмешкой говорит старший. Чонгук покрывается румянцем снова, но не собирается сдаваться, поэтому встает и вышагивает из своих тимберлендов. А потом и из штанов тоже, потому что не намеревается спать в них. Он ложится рядом с Чимином поверх одеял. Чимин усмехается. — Это соревнование? — Я не виноват, что у меня нет пижамы. — Чонгук потирает живот, все еще болящий от удара. Он наверняка проснется с синяками. — Больно? — спрашивает Чимин. — Да. — Чонгук чуть выпячивает губы в попытке выглядеть жалобно. Чимин вмазывает ему снова, прямо по больному месту. Чонгук морщится, со стоном сгибаясь пополам. — Хорошо. Чимин соскальзывает с кровати, чтобы отыскать в своей сумке сменную одежду с прошлой ночи, и прямо здесь, стоя спиной к Чонгуку, избавляется от своей рубахи и штанов. Мускулы его спины перекатываются под кожей, пока он надевает шорты. Его телосложение такое компактное, небольшое и сильное, со стройной талией и узкими плечами, и Чонгук не осознает, что пялится. Он приходит в чувство, только когда футболка Чимина покрывает каждый сантиметр его спины. Опустив жалюзи и выключив лампы, чтобы в комнату проникали только теплое сияние уличных фонарей и намек на лунный свет, Чимин возвращается в кровать. Они лежат бок о бок, разглядывая тени, играющие на потолке. Вокруг тихо и тепло, и в Чонгуке вырастает почти неземное чувство удовлетворения. Даже несмотря на то, что он не знает, где они сейчас или что они будут делать в конце этого путешествия, он удовлетворен. — Когда ты понял, что я тебе нравлюсь? — Голос Чимина тихий, словно он не желает нарушать спокойствие. — Той ночью, когда мы пошли на реку, и ты сказал мне, что уезжаешь через две недели. — Чонгук помнит это слишком ясно. Если достаточно постараться, можно восстановить даже те самые чувства, которые нахлынули, когда он наконец осознал, как много Чимин значил для него. — Я пришел домой и начал плакать на полу кухни. Голос Чимина срывается. — Я нравился тебе так сильно? — Все еще. — Чонгук вспоминает, как сложно было впервые сказать об этом Тэхену. Он мне нравится, хен. Он мне нравится. Теперь это легко. Он смог бы произнести это тысячу, миллион раз. — Ты все еще нравишься мне. — Я тоже понял это той ночью. Когда ты рассказал мне о парне, который тебе нравился, и как он ранил тебя. Я понял, что сделаю все, чтобы ты был счастлив. Чонгук задерживает дыхание. Чимин, такой теплый, остается неподвижным. — Тогда ты не собирался ничего говорить. — Нет. Я думал, что ты тоже, даже несмотря на… даже несмотря на то, что я догадывался о твоих чувствах. Я не хотел тебе ничего говорить. — Потому что тогда тебе пришлось бы сказать нет. — Ты не понимаешь, как тяжело говорить нет, когда все, чего ты хочешь — это сказать да. Я хотел исчезнуть из твоей жизни, позволить расстоянию разделить нас естественным путем. Я хотел, чтобы ты забыл обо мне. — Я бы никогда не смог. — Я хотел, чтобы ты нашел кого-нибудь лучше. — Ты — лучшее, что когда-либо случалось со мной. Чимин смеется, и это звучит немного задушенно. — Не говори так. — Это правда. — Чонгук поворачивается на бок, приподнимаясь на локте и оказываясь с Чимином лицом к лицу. — Мне никогда никто не нравился так же сильно, как ты. Для Чонгука эти слова будто дуновение свежего ветра, баюкающего кожу, и с облегчением приходит свобода и головокружение. Чимин никогда не говорил это прямо. До сегодняшнего дня не было ничего, кроме слухов и догадок. Но слышать эти слова из его уст… Чонгук задается вопросом, не слишком ли нравишься слабо для того, чтобы описать, что он чувствует к Чимину. Чимин ласково смотрит в ответ. Сияние уличного света падает на его лицо, заставляя его глаза блестеть, а сережки в ушах сверкать. Он тянется и касается пальцами щеки Чонгука. Тот наклоняется ближе, обхватывая лицо Чимина рукой. И замирает, когда между ними остается лишь тонкая прослойка воздуха, а его губы нависают прямо над губами старшего, смешивая их дыхание. Он мог бы пересчитать его ресницы, если бы захотел, потерять себя в теплой черноте его глаз. — Можно мне поцеловать тебя? — шепчет Чонгук, и они так близко, так близко, что его губы уже касаются чужих. Он забывает, как дышать. Пальцы Чимина пробегают от загривка Чонгука к волосам. Он притягивает его к себе. Его губы будто плюшевые, мягче, чем Чонгук когда-либо себе представлял. Он целует нижнюю губу один, два, три раза, тянет ее меж своими, нерешительно, медленно, будто смакуя, запоминая то, какой Чимин. Его свободная рука движется к Чиминову бедру, а другая опирается на кровать. Когда Чонгук отстраняется, Чимин ищет его губы для другого поцелуя, поглаживая его волосы и притягивая его ближе. Если бы Чонгук был поэтом, он бы сравнил этот поцелуй со звездами, извергающимися изо рта Чимина и в его; может быть, он сказал бы, что целовать Чимина — все равно что прийти домой после долгого трудного дня. Может быть, он восхитился бы, почему ничто прежде не воспламеняло его с такой же легкостью, как прикосновения Чимина. Но все, о чем он думает — это то, что он очень, очень, чертовски счастлив. — Чонгук, — выдыхает Чимин ему в губы. Это имя звучит ново и прекрасно, словно Чимин никогда не произносил его раньше — не так, не так близко, что Чонгук может почувствовать эти слова, так близко, что они дышат одним воздухом. Чимин целует его снова, и Чонгук тает. Он сцеловывает всю тоску, сожаление и все сомнения, пока не остается ничего, ничего кроме Чон Чонгука, Пак Чимина и чувств, которые накопились между ними. И если Чонгук был не уверен раньше, то теперь он знает точно: Чимин — все, чего он хочет. Они отстраняются, чтобы отдышаться. Волосы Чимина спутались, а щеки порозовели, и Чонгук уверен, что его собственные тоже. Он ждал этого долгое время. С того раза, как впервые увидел Чимина, сидевшего в столовой и симпатично дувшего губы. Между тогда и сейчас прошло бесчисленное множество упущенных шансов, но наконец-то. Наконец-то. — Я думаю, — мурлычет он, — что, возможно, ты мне больше, чем нравишься. Чимин тихо смеется. — Не беги так быстро, малыш. Лицо Чонгука начинает гореть. Ему нравится то, как это звучит, нравится больше, чем что-либо еще. Он прячет лицо в шее Чимина, улыбаясь. Боже, так много парней и девушек называли его «малыш», но никто и никогда не вызывал в нем такие чувства, как Чимин. Он не знает, перестанет ли когда-нибудь восхищаться тем, что же Чимин заставляет его чувствовать. — Что? — говорит Чимин, и теперь он действительно смеется. — Малыш. — Заткнись, — бубнит Чонгук. — Мило. — Он целует Чонгука в лоб. Чонгук отстраняется, чтобы посмотреть на него снова. — Я не… Ты считаешь, что мы движемся слишком быстро? — Нет. — Чимин проводит большим пальцем по губам Чонгука. — Но я не стал лучше, Чонгук. Это… все это до сих пор пугает меня. Чонгук видит, что Чимину сложно это признать. Он наклоняется, чтобы чмокнуть его в уголок рта. — Тогда мы не будем торопиться. — Нам нужно поговорить об этом, да? — Утром. Мы можем подумать об этом утром. — Хорошо, малыш. — Перестань. — Чонгук ложится обратно, краснея. Он не в силах поверить, что краснеет, мать вашу, от прозвища «малыш». Чимин придвигается ближе, набрасывая руку на талию Чонгука и сворачиваясь у него на груди. Чонгук обвивает рукой его плечи, прижимая к себе. — Спокойной ночи, малыш. — Хен. Чонгук просыпается от руки Чимина, поглаживающей его по волосам. — Чонгук, — доносится шепот Чимина. — Нам нужно идти. Чонгук медленно открывает глаза, еще не отойдя ото сна. Чимин лежит сбоку на уровне глаз с чуть опухшим лицом и торчащими во все стороны волосами. Чонгук перевешивает руку вокруг его талии и притягивает ближе, чтобы оставить на его губах поцелуй. — Еще пять минут. — У меня сегодня встреча, идиот, — нежно говорит Чимин, прежде чем отстраниться и выскользнуть из кровати. — Вернись. Чимин фыркает. Чонгук перекатывается на спину, потягиваясь, и наблюдает, как Чимин сменяет свою футболку и шорты на вчерашнюю одежду. — Не значит ли это, что я увижу татуировку на твоей заднице? Чимин перестает откапывать в сумке зубную щетку и оглядывается. — Слушай, мы еще даже не придумали, что будем со всем этим делать дальше. Я не трахаюсь на первом свидании. — Лжец. — Ты прав, — ухмыляется Чимин. — Я трахаюсь до первого свидания. Его затуманенный взгляд вызывает в Чонгуке дрожь. — Это наше первое свидание? — Нет. — Тогда нам, наверное, лучше разрешить эту проблему прежде, чем оно случится, да? Чимин взмахивает щеткой в сторону Чонгука, сменяя взгляд со страстного на веселый. — Хорошая попытка, большой мальчик. — Не надо меня недооценивать. Однажды я заставил натурала... Его прерывает стук в дверь. — Выселение через час, — кричит менеджер из-за стены. — Хорошо, — отзывается Чимин и бросает в Чонгука его штаны. — Пора вставать. К тому времени, как они оказываются у машины, опьянение Чонгука проходит. Он вспоминает цель их путешествия и то, что ожидает их в конце. Он пытается завести Тони трижды, прежде чем двигатель наконец начинает вращаться, но после этого просто сидит здесь с поникшими плечами. — Хен, — произносит он. — Прежде чем мы уедем. Нам нужно поговорить. Краем глаза он видит, как Чимин кивнул. — Да. — Я хочу быть с тобой. — Мы не будем торопиться, как ты и сказал. — Я могу приезжать в гости. До Пусана всего четыре часа. — У тебя есть машина. Я могу взять автобус. — Мы сможем справиться с этим. — И, может быть, расстояние послужит мне на пользу. Поможет воспринимать все проще. — Мои дедушка с бабушкой всегда хотели, чтобы я переехал в Пусан после выпуска. У Чимина вырывается смешок. — Не заглядывай так далеко. — Прости. — Смотри в настоящее. Не все сразу. — Мы справимся с этим. Они смотрят друг на друга и улыбаются одновременно. — Да. Справимся. Чонгук сменяет передачу и выезжает с парковочной ячейки. Дорога больше не кажется такой пугающей, когда знаешь, что в конце ее не будет прощания. Впрочем, оно все равно неизбежно. Но в этот раз оно прозвучит как увидимся позже, и, возможно, им больше никогда не придется прощаться друг с другом снова. Чонгук прошел очень длинный путь от мальчишки, который умолял Тэхена дать номер телефона, а закончил пари, изменившим его жизнь. Он прошел очень длинный путь от мальчишки, который прятался в школьных туалетах, от мальчишки, который плакал перед выпускным, потому что его влюбленность посмеялась над его признанием, от мальчишки, который провел полтора года в университете, пытаясь что-то доказать никому иному, кроме самого себя. Этот опыт никогда не пропадет; благодаря ему Чонгук всегда будет тем, кто он есть сейчас. Но в течение последнего года он научился не позволять этому опыту контролировать себя, и вот единственное, что имеет значение. Чонгук думает о серии странных совпадений, которые привели его к Чимину, и о том, как они почти заставили его поверить в судьбу. Тэхен скажет, что это предназначение свело их вместе, вселенная позвала свою бесконечную мудрость, чтобы они оказались там, где могут посмотреть друг на друга и быть друг с другом честными. Возможно, это была судьба. Возможно, это была всего лишь череда странных совпадений, случайностей и ошибок вселенной. А возможно, он просто слишком много думает. — Вперед, малыш, — говорит Чимин, и Чонгук улыбается.