какого хуя айфон в снегу?

Десятый город в туре и полтора месяца позади. Ребята отмечают это слишком бурно, словно королевскую ночь в лагере, но намного масштабней. Афтепати после удушающе хорошего концерта. Сегодня было слишком шумно. Слишком весело. Слишком пьяно. Лера остается в отеле, пожаловавшись на плохое самочувствие, когда Руслан и Настя уезжают в какой-то ресторанчик, решив отпраздновать годовщину (решила Настя, честно говоря). Они остаются вдвоем впервые за несколько недель, когда едут в такси на другой конец города. От водителя воняет перегаром и елочкой, от сидений кошачей ссаниной и блевотиной, а Лиза вот-вот выскажет Дане все, что думает об этой ебаной идее с афтерпати. Но вместо этого лишь отворачивается к окну, чувствуя посторонние пальцы на своей ладони. Лиза молчит. Лиза даже не думает одернуть руку.

Сердце не леденей, Не прекращай полет.

— Дантес, давай поймаем гуся. — Мы в центре города, — на такой слегка отстраненный ответ Лиза молча притягивает парня к окну за рукав куртки: — Хочешь сказать, что у меня галлюцинации? — Тормози. Когда водитель получает свои заработанные двести рублей, Лиза уже носится по парку за белыми птицами, широко расставляя руки. — Да не так! Еб твою мать, Лайз, дай я! Что-то слишком по-детски наивное просыпается в друзьях. Они смеются слишком громко для совершеннолетних. Слишком резкие попытки схватить птиц скорее для смеха, нежели для наживы. Слишком весело. Слишком легко. Не хватает только сахарной ваты и карусели… …которую Лиза находит на спине Дани. Она запрыгивает на него, громко и хрипловато смеясь, и в это же время хватается за его плечи со всей дури, чтобы не упасть. Кашин не против. Они смеются ради смеха, они пьют ради опьянения, они живут ради жизни. Им завидуют многие. Те, кто в свои двадцать сидит в душном офисе. Те, кто в свои двадцать заводит семью и детей. Те, кто в свои двадцать забывают, что живут. Она дышит глубоко и надрывно — по легким будто прошлись наждачкой. Она все так же смеется, несмотря на боль в горле, она все так же… падает с Кашиным на снег в парке. — Ма бой, кто бы сомневался! — новый приступ хохота разрывает их обоих. Это жуткая попытка убрать все напряжение последних лет? Неизвестным образом Лиза оказывается под Даней, когда смех идет на спад. Он лежит на ней и смотрит ей в глаза, пытаясь там что-то отыскать. — Если бы у меня в глазах были закладки, я бы зн… Ее слишком резко перебивают. Даня, это невежливо! Почему-то им слишком лень даже работать языками — друзья (вы тоже посмеялись на этом моменте?) лишь очень по-детски соприкасаются губами, не забывая тереться холодными носами. — Ты замерзла? — Есть такое. Только не смей давать мне… — она не успевает договорить, как ее рывком поднимают и укутывают в куртку, — свою сраную куртку блять я же не маленькая! — Погнали в отель. Такси обещает приехать через двадцать минут, поэтому Даня с Лизой идут к выходу из парка максимально медленно. Ноябрь — неоднозначный месяц. От него можно ждать чего угодно — хоть снега, хоть плюсовой температуры. Ночь выдалась теплой, а парк был красивый — в нем преимущественно росли хвойные, поэтому листопад не сильно изменил его облик. Утих даже ветер. Но тишину прерывает звонкий рингтон Лизиного Айфона. — Это Настя, — немного обеспокоено девушка оборачивается на Кашина. — На громкую. В трубке с секунду слышно лишь молчание, которое прерывает громкий всхлип, мгновенно перерастающий в плач. — Лиз, срочно езжайте в отель.

***

Они сидят за небольшим столом в не очень то уютной кухне собственного номера. Настя с Русланом сидят в соседней комнате, не издавая при этом ни звука. Лиза буравит взглядом царапины на столе, неестественно уронив голову вниз, дергая пальцами складки брюк на коленях. Даня бессмысленно пялится в пустоту окна, похоже даже не моргая и не делая ничего, словно его тело — уже не его. Хочется что-то сказать, что-то сделать, что-то решить, кого-то достать из-под… — Не смей. — Я молчала. И тишину можно резать, мазать на хлеб, ронять вниз. Но хочется лишь растоптать, выбросить, уничтожить. Хочется, чтобы кто-то влетел в комнату и орал, что это шутка, пранк, тыкал в камеры. Лучше бы, чтобы это была Лера. Тупая шутка, ебанутые шутники, но это блять все равно лучше угнетающей правды. — Ты любил ее? — Она не давала мне курить траву и заставляла работать на износ. Она была моей лучшей подругой. От сучьего «была» хочется реветь и дрыгать ногами, но не давить тишину в темном доме. Хочется зарыться в одеяло и требовать мороженого, хочется перебить всех врачей и медсестер, хочется умереть вместе с ней. — Я сделаю тебе чай? — Валяй. Отвернувшись от Кашина и поставив чайник, Лиза опирается о гарнитур и опускает голову, часто моргая глазами, чтобы унять соленую жидкость и не дать ей вытечь за пределы глазниц. — Не реви. —  Я и не реву. Чайник кипит слишком громко, выключается слишком резко. Кружки слишком грязные и вода слишком холодная. Губка слишком мерзкая, Фери слишком много. Чай слишком крепкий, сахара слишком мало. — Серьезно, прекрати. — Ты забылся, что она была еще и моей подругой. Он наконец отрывает взгляд от окна, переводя его на Лизу. Та не видит ничего из-за мерзотной пелены, но отчетливо слышит, что он подходит к ней. — Отцепись от чая. Она ничего не понимает, пока ее не сгребают в охапку, отрезая от этой ночи. — Чтобы никто не узнал об этом, ясно? — О том, что ты ревешь? Не хочется верить, что Лера что-то скрывала, что не ходила по врачам, что не пыталась лечиться, принимая все, как должное. Хочется орать, ненавидеть, уничтожать, но в итоге можно лишь выплескивать воду из глаз. — Об этом тоже.