Если сбежишь

В тот момент жизнь пошла по какой-то иной, удивительной колее. Взгляд выхватывал обрывки реальности, запечатлевая их в памяти слишком четкими картинами: вот Юнги перевалился через тяжелый стол, вот отчаянно избивает старика с ухмыляющимся лицом. Вот Мина оттаскивают и вкалывают сильнейшее успокоительное, заматывают в смирительную рубашку и ведут куда-то вверх по старой серой бетонной лестнице, туда, где он еще ни разу не был. Время, как показалось Юнги, практически остановилось, стены смазывались, двоились и троились; голова, словно опущенная в аквариум, набралась водой, а все звуки булькали и громыхали в голове. От чего-то веки тяжело наваливались на глаза, а ноги отказывались идти. Вскоре Мина притащили в крохотную комнату. Отворили тяжелую железную дверь, изнутри обитую каким-то желтоватым, выцветшим от времени материалом и закинули парня внутрь на жесткий, холодный пол.

***

Общежитие группы KBEI практически пустовало. Ребята никогда не собирались в комнатах вместе. Здесь никогда не бывало шумно, а тем более весело. Единственные озорники Донсу и Хивон обычно запирались у кого-нибудь в комнате и всю ночь напролет играли в приставку, ели чипсы и на утро просыпались в обнимку с джойстиками. Донсу лежал на кровати в полном одиночестве, слушая, как гудит город за окном, и чувствовал, как мерзнут стопы. Он упрямо сверлил взглядом потолок, часто моргал и думал о младшем. Прямо перед глазами стоял обиженный, с покрасневшими от слез глазами, носом и щеками Воня. У Донсу упало сердце. Оторвалось и рухнуло куда-то вниз, в бездну, откуда его теперь будет невозможно достать. Ему казалось, что он и правда виноват. Как он мог так твердо заявлять о намерениях Юнги, о том, что с ним все хорошо, если и сам прекрасно знал, что у того никогда не бывает даже неплохо. Он чувствовал себя самым большим обманщиком в мире. Будто прямо сейчас появится на пороге курьер с медалью за самый коварный и подлый обман и запишет Донсу в книгу рекордов Гиннеса. Он поднялся на кровати, криво сел и шумно выдохнул в ладони, крепко обхватив лицо. Все это нельзя так оставлять. Хивону сейчас и так нелегко. И ему точно нужна его помощь. Это ведь Донсу всегда был рядом, это именно он смеялся над шутками Вони, и именно он был прекрасным другом все это время, пока Юнги был непонятно где и делал непонятно что. И тут Су уставился на дверь: и когда это он так привязался к этому малому? Он твердо решил все исправить. Встал, подошел к двери, поправил футболку, глядя в висящее на двери зеркало, и дернул дверь. Но с места не сдвинулся: большими глазами, снизу вверх, на него смотрело испуганное детское усталое личико. Вон дрогнул и тут же отвел взгляд, опустив голову. Пушистая русая челка была собрана в смешной хвостик и завязана розовой тонкой резиночкой с божьей коровкой. — Я тут случайно шел… — не поднимая взгляда, пробубнил Хивон, оказавшийся здесь совершенно не случайно. Он простоял у двери не меньше пятнадцати минут, так и не осмелившись постучать. — Я лучше пойду… — Вон, — позвал уже развернувшегося парня Донсу, — Может, зайдешь?.. Отказываться младший не стал. Он тихо присел на край кровати и молча протянул красную толстовку, которую одалживал у друга. Донсу забрал вещь, но оставил ее в руках, продолжив смотреть на малыша. — Прости меня, — хрипло выдавил из себя барабанщик, — мне не стоило тогда так говорить… Ты прав, я солгал тебе… — Это не так! — возразил Хивон, и его глаза снова наполнились слезами. — Это не так… Я не должен был так говорить. Ты не мог знать, что такое может случиться. Ты хотел утешить меня… А я… Даже если бы знал, где он и что творит… Я ведь все равно не смог бы ничего сделать… Так ведь? Донсу, так? — Да, — закивал тот. — Так. — Поэтому это я должен просить прощения… — прикусил пухлые губы мальчишка. — Прости, Донсу… — вновь разрыдался Хивон, — ты всегда так добр ко мне, ты всегда заботишься… Я не должен был так говорить… Донсу накрыл дрожащего от напряжения парня своей огромной красной толстовкой и сел ближе. Осторожно повернул заплаканное лицо мальчугана к себе и стер тонкие дорожки слез. На светлых ресничках Вона дрожали бусинки влаги, а пухлые губы слегка подрагивали. Донсу мягко смотрел Вону в глаза, видел в них столько усталости, столько боли, и его так хотелось защитить. Укрыть от всего мира под большой толстовкой, что сам не заметил как глаза закрылись, а чужое теплое дыхание нежно тронуло кожу лица. Губы мягко коснулись чужих подрагивающих губ. На душе стал так сладко и спокойно. Вон трепетно отстранился и уставился затуманенным взглядом на барабанщика. — Кажется, я больше не друг, — улыбнулся Донсу, и Вон ласково прильнул к его плечу, прикрыл глаза и сладко засопел.

***

— Да-да, — громко ответил доктор, на тихий стук в его кабинет. Дверь мягко открылась, и на пороге предстал молодой парень с крашеной в красный челкой. Свет люминесцентных ламп придавал его волосам металлический отблеск. — Присаживайтесь, Сону. Рад вас видеть. — Здравствуйте, — согнулся в поклоне гитарист и присел на мягкий черный стул перед столом врача. Сегодня, наконец, был последний день его мучений. Он так долго лечил руку после перелома, так долго был отстранен от музыки, что этого дня он ждал как манны небесной. Доктор выдвинул тяжелый ящик стола и вытянул большую плотную папку, где в уголке на белой бумажке было прикреплено имя юноши. Внутри, чуть ли не вываливались листки рентгеновских снимков руки, различных анализов и заключений. Развернув папку доктор пристально вгляделся в последний снимок и листок с указаниями к лечению. — Вы принесли то, что я просил? — подняв взгляд на бледного парня, мягко спросил врач. — Да, вот, пожалуйста, — протянул большой плоский пакет Сону и, опустив взгляд, снова уставился на перемотанную эластичным бинтом руку. Смотреть по сторонам совершенно не хотелось. Парень и так знал каждый уголок этого кабинета наизусть: окно завешено пыльными длинными лентами жалюзи, а за ними прячутся горы сваленных воедино бумаг и папок, в шкафу слева всегда практически пусто, несколько новеньких книг, пара стаканов и треснувший кувшин. Совсем рядом справа, у самой стены, расположилась кушетка для осмотра, а у изголовья в огромном горшке дрожит тонкая монстера с огромными дырявыми листьями. Ожидание становилось невыносимым. Сону поглаживал руку уже скорее из привычки, чем от боли или дискомфорта. Врач снял очки и положил их на край, над документами, и напряженно уставился на парня. — Что ж, я могу Вас поздравить, — сложил руки в замок доктор. — Рука, наконец, восстановилась, и теперь вы можете снимать бинт и жить спокойной жизнью, как и все нормальные люди. Сону задохнулся от радости. Широко распахнул глаза и, не веря, уставился на доктора: — Хотите сказать, что все? Я выздоровел? — Именно это, дорогой мой Сону, я и хочу Вам сказать, — широко улыбнулся врач, закрывая папку с документами. — И я могу уже сегодня приступить к инструменту? — поинтересовался парень, разматывая бинт на руке. — Боюсь, что с этим могут возникнуть трудности, — опечалено заключил доктор, поймав на себе строгий сосредоточенный взгляд. — Дело в том, что помимо сломанной кости, была повреждена и ваша кисть. Суставу пришлось нелегко, Вы и сами это знаете. Но, к сожалению, наверное, Вы замечали, что ваша левая рука стала менее активной, пальцы более напряженные, будто деревянные. Я пропишу вам гимнастику, чтобы разрабатывать руку. Так же ее нельзя много напрягать, потому что проблема может вернуться, и все лечение придется делать заново. Вы сможете жить как обычный человек, потому что вы правша. Без напряжения левая рука не будет доставлять много беспокойств, но такой же, как раньше, она не будет. Мне жаль, но на гитаре Вы играть больше не можете.

***

Приторный свет бил по глазам даже сквозь плотно сомкнутые веки. Холод колол щиколотки, прыгая до самых колен, а мурашки холодили спину. Юнги слабо мотнул головой, но так и не сумел раскрыть глаз. Голова упиралась во что-то мягкое, а сон все не отступал. Совершив над собой усилие Мин перекатился на другой бок, спрятав лицо за плечами, и смог немного разглядеть кусочек бетонного, крашенного в серый пола и угол стены, обитый белой тканью, неровно натянутой на что-то мягкое. Будто стены оббили пуховыми подушками. — Вот это да-а-а-а, — протянул Мин, когда до него стали доходить смутные обрывки недавнего, как ему казалось, разговора в столовой. Видимо, ему удалось сделать что-то действительно выдающееся, чтобы попасть в эту легендарную комнату. Он припомнил, что теперь его будет беспокоить абсолютное «ничего» и, удовлетворенно прикрыв глаза, задремал. Через пару часов он снова проснулся, в этот раз справившись с тяжестью век куда быстрее. Он действительно чувствовал себя прекрасно: ничего не болело, память будто бы обнулилась, а сам он теперь новый, свежий человек, который с радостью пойдет в новую, возвышенную, одухотворенную жизнь. Мин Юнги еще несколько дней то спал десяток часов подряд, то вел размышления о той жизни, в которую он вернется, когда лечение в волшебной комнате закончится, когда снимут неудобную белую рубаху, в которую его замотали как невинное дитя. Он чувствовал, как с каждой минутой его сознание перерождается. Чувствовал в себе силы изменить жизнь, ждал, когда наступит время показать себя миру. Наслаждался чудотворными мгновениями без отравляющей его прежнюю жизнь монстра, старательно привыкал дышать полной грудью, насколько позволяла завязанная на спине рубаха. Он улыбался, рассказывал самому себе о том, как прекрасно себя чувствует и что о таком лечении он и мечтал. Он не помнил, что было до этого яркого света и мягких стен, да и не хотелось вспоминать. Он наслаждался каждым мгновением своего выздоровления, уже чувствуя, как его жизнь кардинально меняется.

***

В просторном кабинете мистера Ли оказаться второй раз было уже не так почетно как первый. Если босс решил собрать всю группу, не объяснив причину, то дело было серьезней, чем когда Юнги упекли в психбольницу. Длинный рад занавешенных тонкой коричневой тюлью окон, практически не пропускал свет из-за наклеенной сверху стекла темно-синей пленки. За длинным дорогим столом сидели Донсу с Хивоном, а напротив них устроился молчаливый Сонхён. Вскоре в кабинет спокойно шествуя вошел высокий загорелый американец в синем костюме, а парни быстро встали и склонились в приветственном поклоне. — Присаживайтесь, ребята, — низким спокойным голосом утвердил мужчина. — Надеюсь, я не заставил вас долго ждать, — широко улыбнулся он, усевшись в черном кожаном кресле. — Что ж, — обратился он к Сонхёну, — передай мои поздравления брату с его выздоровлением. — Обязательно передам, — качнул головой Хён. — Больше мы никого не ждем? Отлично. Я должен вам кое-что сообщить и решить одну проблему с вашей помощью. Дело в том, что Сону больше не может принимать участие в группе и, собственно, он ушел, — поднял в руке, сложенное втрое заявление от парня. — Он пришел ко мне еще утром и попросил сообщить об этом вам. Так же Юнги находится в психологической клинике и вряд ли сможет вернуться к обычной жизни, даже если выйдет оттуда. Вы понимаете, — сделал паузу мистер Ли оглядев удрученных парней. — А чем мы можем помочь? — буркнул Сонхён, подавшись вперед. — В группе не хватает клавишника и гитариста. И выхода у нас два. Либо набирать новый состав, тех кого не хватает, либо распускать группу. Мне бы хотелось услышать ваше мнение. В воздухе повисло глухое молчание. Хивон смотрел то на мистера Ли, то на Донсу. Сонхён пересчитывал языком во рту зубы, тупо уставясь на свои руки. — Я понимаю, что это неожиданно и ответственно. Но решение нужно принять сегодня, а лучше сейчас. Потому что СМИ требуют ответа, который я не мог им дать уже несколько месяцев. Дальше тянуть некуда. Сонхён поднял руку, как школьник, и посмотрел на мистера Ли: — Я не хочу больше играть в группе, тем более, что Сону ушел. Я ведь могу тоже написать эту бумажку? — Да, пожалуйста, — протянул бумагу и ручку парню босс, и тот стал быстро чиркать по листу. — А что думаете вы? — обратился мужчина к парням, крепко сомкнувшим ладони под столом. — Либо KBEI в обычном составе, либо распад группы совсем. Я не хочу начинать все с начала, еще и с другими людьми. Фанаты не поймут, — спокойно объяснил Донсу и посмотрел на Вона. Тот лишь утвердительно мотал головой, как собачка с пружинной шеей. Сонхён закончил писать и отодвинул листок с ручкой от себя. — Что ж, так и поступим, — потянулся к телефону мистер Ли, — Я сейчас же позвоню в отдел и попрошу сделать их официальное заявление о распаде группы KBEI.

***

Мину казалось, что время в этом месте совершенно остановилось. Он чувствовал, что руки его занемели, а позвоночник превратился в один туго натянутый трос. Дышать в этой рубахе было невыносимо, а головная боль вернулась с удвоенной силой. В комнату не поступали звуки, и оказалось, что Юнги совершенно отрезан от мира. Хотя скорее мир был изолирован от него. Чем больше Мин «наслаждался» тишиной и покоем, тем больше сомневался в правдоподобности тех разговоров и фактов, что приводили тогда те психи в столовой. Да откуда им вообще знать какого тут. Все было не так радужно, и боль не отступала. Как он мог поверить людям, которые тут и не были. Которые даже не знали лично тех, кто сюда попал. Но некоторые факты оставались неоспоримыми: комнате действительно белая, его ничего и никто не тревожит, и болезнь действительно отходит. Больше Она его не посещала. Как в мыслях не тревожил и Сону, и Сонхён, и фанаты, и музыка. Возможно, дело было в лекарствах, которыми его стали пичкать еще более усердно, чем до этого. Но как считал Мин, для соответствующего выздоровления должны быть и лекарства, а то, что ему вкалывали и давали не более, чем витамины. Да и не помнил он ни разу, чтобы к нему кто-то приходил. Сказкой это место можно были по праву считать, пока Мин просыпался на пару часов, чтобы снова на десяток уснуть. Время шло своим чередом, отдельным от юноши, будто обходило его стороной. Будто он попал в петлю времени и зациклился в одной секунде. Свет никогда не выключали. Да и Юнги привык спать с ощущением солнца в глазах. Но в этот раз все было по-другому. Перед глазами маячили черные и красные круги, будто его усадили ночью на карусель, и он, оседлав пластикового коня, мчится по кругу на бешеной скорости, а перед глазами пляшут ярмарочные огоньки, да размытые фигурки людей. Голова кружилась, хотя Мин отчетливо чувствовал, что лежит на холодном полу, крепко поджав пальцы на ногах, и сжался бы, как ежик в шар, да не мог и шелохнуться без боли в позвонке и руках, будто еще разок — и они отделяться, как пластмассовые руки у кукол. — Юнги-и, — прошептали где-то вдали, и имя тут же растаяло в воздухе, словно сахарная вата, застыв над головой тонкой лесочкой с золотыми карамельными бусинами. Так нежно, как звала его мама, когда он был совсем малышом. Он даже почувствовал, как она садится рядом, нежно целует его в лоб и накрывает теплым, пушистым одеялом. — Юнги, — у самого уха. И Мин расплывается в нежной улыбке, даже не желая раскрывать глаза, боясь потерять эту сказочно тонкую нить давно утерянных воспоминаний. Он переворачивается на бок, но сквозь закрытые глаза слепят белые лампы, и Юнги щурится, морщится, вконец теряет это волшебство. И сердце пропускает удар. У самого лица, дыша мертвецкой гнилью, сидит Она, с подернутой гримасой надменности. — Не ждал, Мин Юнги? — усмехнулась она, и без того красные глаза, пыхнули огнем. Юнги отвернулся. Кратко дышал, силился выплюнуть из себя этот запах и панику: тебе только кажется, Юнги, только кажется. Эта комната избавляет от всего. Избавляет от Нее. Её нет. Её нет. Её нет! — Даже если сбежишь, я найду тебя, — твердит она рядом, окутывая ужасом, как черной шелковой простыней. Кружит сверху, словно стая голодный воронов, надеясь улучить себе свежий сочный кусочек свежатины. А Юнги и не дышит. Читает молитвы и бьется головой о пол, лишь бы все прекратилось. Это просто кошмарный сон, и он скоро закончится. Нужно лишь проснуться. — Я всегда буду рядом, Мин Юнги, хочешь ты этого или нет. Из последних сил Юнги поднимается, ползет к двери, чувствует, что растертые тканью руки, шея и ребра начали кровить. Кричит, как полоумный, и зовет на помощь. Он не справится один. Совсем не справится. И сейчас ему как никогда нужна помощь, а она медлит и не приходит. Мин в отчаянии бьется всем телом в дверь, обитую тканью, и кричит. А пот градом льет по лицу и шее. — Мы навсегда останемся вместе, Мин Юнги. Это я тебе обещаю. В коридоре два амбала сидят за столом, разыгрывая третью игру в карты подряд, при тусклом свете забившихся насекомыми люминесцентных ламп. И ни единого звука не тревожит их сосредоточенной игры. А в комнате напротив, хрупкий бледный юноша бьется из последних сил вымаливая помощи. — Я всегда рядом, Юнги, и тебе не сбежать.