Если сбежишь

Небо над высотками затянуло поволокой беспросветно серых облаков. Пронырливый ветер шнырял по проспектам и тротуарам, задувал в строго поднятые воротники, плюхался в навесы открытых зонтов и толкал нерасторопных прохожих. Изредка срывался дождь, стуча в окна некоторых квартир, где люди вздрагивали, пугаясь необычного, но вполне ожидаемого осадка. В просторной комнате отдыха темно и холодно. Сону смотрит на дверь балкона, распахнутую настежь, и прислушивается, как по гладкому полу шелестит легкая струящаяся штора. Он вздрагивает, когда в дали, в сером квадрате вечернего неба вспыхивает острие молнии, на мгновение сверкнув наточенным пузом, и исчезает. Мощный раскат грома, тут же растворяется в гуле города, готовящегося к грозе. Юноша подергивает плечами, внутренне съеживается и садится на ногу, надеясь отогреть замерзшую босую ступню. Его спокойное светлое лицо с надеждой и покоем смотрит вдаль, как изгибаясь пляшет тюль, а за ней начинается дождь. Потихоньку он нарастает и вскоре льет непроглядной стеной, будто в небе прорвало водонапорную башню, и теперь мир Сону зальет, как обычно заливают его квартиру бессовестные соседи сверху. Пока за открытым окном бушует ураган, и капли отчаянно бьются о стекло, будто кто-то запускает залпы миллионов крошечных пушек, Сону уходит в глубокую задумчивость, потирая шершавый бинт на руке. Думает о группе, о том, что происходило, пока он усиленно собирал волю в кулак и искал решение для всех проблем свалившихся им на голову. Ему на голову. Лидер, к несчастью, несет ответственность за всех. За группу, за творчество и за Юнги. Сону загреб свободной рукой крашеную в красный челку и устало выдохнул. Лежащий на столе телефон разрывается от звонков, сообщений и постов в интернете, но парень усиленно старается его не замечать. «Юнги натворил таких дел, которые теперь вряд ли кто-то захочет решать. Он сам облил себя бензином и поджог, хотя его предупреждали. Разве он кого-либо слушает?» — Сону лишь горько улыбнулся своим мыслям и опустил голову. Рука все так же болела и чесалась. Гипс накладывали повторно несколько раз, кость не хотела срастаться. Кажется, сейчас он начал идти на поправку. Лидер никак не мог вспомнить, когда последний раз брался за гитару, хотя руки чесались, но доктор строго-настрого запретил напрягать руку. И Сону послушно выполнял все, что говорил ему врач: музыка была его мечтой. И даже если теперь группа распадется (а это, как ему кажется, уже неизбежно), он сможет сделать сольную карьеру, о которой и не мог мечтать. Он все так же смотрел в окно. Мысли разбредались, и немного склонило в сон. Дождь только нарастал. Сону всегда считал, что у всего есть конец. Что самый темный час перед рассветом, но никак не мог отделаться от мысли, что живет в минуты, когда только начинает смеркаться. Будто вся его жизнь один нескончаемый закат. Он чувствовал себя изможденным бегуном, который бежит бесконечный марафон, медленно, почти шагом, но не имеет и малейшей возможности остановиться. Будто какая-то неведомая сила толкает его вперед, что остановись он хоть на мгновение и унесет. Подхватит сильный ветер и забросит еще дальше, а он-то не готов и к тому, что происходит с ним сейчас. Будто и не с ним вовсе. Дверь скрипнула, и практически на пальцах, стараясь не разрушить заполнившую комнату тишину, вошли двое. Они медленно прошествовали на соседний белоснежный диван, стоящий к тому, на котором сидел лидер, буквой «г», и мягко присели: Донсу вытянул телефон из заднего кармана свободных зеленых бридж, и положил его на стеклянный столик к разрывающемуся гаджету Сону. Хотел подсказать, что можно просто выключить оповещения, чтобы экран не мигал, как новогодняя елка, но вовремя решил замолчать, потому что лидер даже не взглянул на них ни разу, а продолжил пялиться в окно, будто ждал оттуда чьего-то появления. На самом краю, как маленьких запуганный котенок, сжавшись и обняв ноги, сел Хивон, спрятав голову в коленях. Его светлая кучерявая макушка торчала одуванчиком и контрастировала с огромной красной толстовкой Донсу, которую Вон учтиво одолжил у друга и сейчас прятался в ней, как улитка в собственном доме. В полумраке и в шелесте по окну дождевых капель, каждый думал о своем и каждый боялся начать что-либо говорить. Хивон, запустив ладонь в пушистые кучерявые волосы, кусал губы. Ему было страшно. Так страшно, что единственное, что ему бы сейчас хотелось — вырвать из головы память, что обездвиживает его, парализует. Чувствует, что все его органы разом куда-то испарились, а сам он стал полым, как труба, которую уже ничем и никогда не сможет заполнить. Ему совершенно не хотелось верить, что его друг, которому он мог доверить самое сокровенное и которого так хорошо знает, может совершить такую страшную… бессовестную подлость. Нет, Хивон был совершенно уверен, что не мог. Юнги и мухи не обидит. Он добрый и ранимый, но никак не… убийца. Вон задрожал… Закрыл лицо руками и тихонько заплакал. Сону и Донсу не мешали. Они были подавлены не меньше, но слишком взрослы, чтобы показывать свои чувства. Они знали, что Юнги был милейшим человеком, хоть и своенравным, но так же они знали, что людей в здравом рассудке в психушку не забирают. Притом дважды. — Он не мог так поступить… — прошептал Вон, снова кусая губы. Он поднял заплаканный взгляд. Лицо его раскраснелось, как при жуткой аллергии, глаза налились слезами, что уже тонкими дорожками скользили по юному бледному лицу. Губы дрожали, а взгляд упирался в серую стену напротив, на которой плясали темные полосы от танцующей шторы. Небо практически почернело, вдаль уходили тяжелые влажные тучи, издалека еще доносились гулкие раскаты грома. Сколько парни молчали — никто не знал. Это молчание было совершенно понятным, будто тайный язык, который известен только им. Каждый понимал другого, и никому не нужно было ничего объяснять. Тишина, которая звенела в воздухе, будто искрились маленькие звездочки. — Может его просто подставили?.. — отдышавшись, сухим и измученным голосом спросил Хивон, — Да, Юнги не был идеальным… Он непростой человек. И мы популярная группа, у которой много как фанатов, так и хейтеров… Они ведь знали, что ему нелегко и могли этим воспользоваться. Он могли! — Хивон… — потянулся к младшему Донсу, но тот отстранился, избежав прикосновения, и еще более отчаянно вцепился взглядом в лидера, что преспокойно смотрел то в окно, то на экран мигающего телефона. — Его ведь могли подставить? Могли же! Его точно подст… — Прости, Хивон, — вдруг заговорил Сону. — Мы все прекрасно знаем, какой Юнги. Но его не подставляли. Я понимаю, что тебе сложно в это поверить… Нам тоже непросто понять, что случилось. Но… он сам себя подставил. Это был Юнги, — сухо заключил Сону. Хивон только рвано вдохнул и, кажется, перестал дышать. Все его естество противилось этой мысли. В голове у него зазвенело и завыло, будто он оказался под огромным колоколом, стал его языком, и теперь оглушен собственными противоречиями. Да! Он знал, что это Юнги, он собственными глазами видел ролики фанатов, что теперь как красная тряпка на каждом интернетном шагу. Но он отказывался верить. Отказывался, и точка. Сону отвернулся и опустил голову, поджал под себя и другую ногу. Рука начала ныть. Он снял несколько слоев плотно натянутого эластичного бинта и накрутил заново, но лучше все равно не стало. Ему казалось, что теперь его руки, как предельно натянутые канаты, что весь он напряжен до предела. Все это было неприятно и мерзко, но лидер, как никто другой из группы знал каждого. Знал о том, что Хивон неровно дышит к Донсу, хотя тот, кажется, этого никогда и не скрывал. Знал, что Сонхён чрезмерно ответственный и заботливый брат и не даст Сону кому-либо в обиду. Знал, что Юнги в периоды своего обострения может больше, чем просто сломать кому-то руку. Хоть это и не просто. — Я ведь ждал его! — вдруг обратился Хивон к Донсу, и его глаза снова набрались слезами. — Я приготовил для него любимые блинчики… Ты говорил, что он взрослый и просто хочет отдохнуть! — закричал младший, уставив на парня раздраженный от слез взгляд. Его губы дрожали, а руки сжимались в кулаки, — Ты сказал, что все будет нормально! — Я был уверен, что с ним все нормально. — Ты мне солгал! — перебил Вон. — Если бы не ты, то я бы нашел его и ничего этого бы не было. Ничего бы не было! — Хивон! — крикнул, подскочив с дивана, Донсу в след убегающему Хивону. Младший яростно хлопнул дверью, и из коридора послышались быстро удаляющиеся шаги. Парни остолбенело смотрели на дверь. — В этом нет твоей вины, знаешь же? — поинтересовался Сону, развернувшись к ошеломленному барабанщику, и показал тому жестом сесть обратно. — Надеюсь, — плюхнулся на диван Донсу.

***

Бесконечные темные коридоры вскоре закончились, и Юнги ввели в широкую просторную столовую, слишком знакомо смердящую пресным запахом какой-то еды, непрестанным бубнежом сидящих в комнате за невысокими столиками людей и мерзкой, вызывающей позывы рвоты, вонью немытых, потных тел. Юнги усадили за длинный стол, кинули металлическую тарелку с какой-то мутно-белой жижей, вложили в руку ложку и безмолвно отошли в сторону. Насколько помнил Мин, то это была еда, которую ему нужно было съесть. Но, даже не смотря на то, что не ел он уже пару дней, то почему-то внезапно захотелось сесть на диету, где нужно питаться одним воздухом. Он попытался поднесли ложку с желеобразной кашицей ко рту, но эта попытка тут же отозвалась мгновенной дурнотой и слезящимися глазами. Еда напоминала помои, как на вид, так и на запах. Есть совершенно не хотелось. В горле Юнги стоял ком то ли от предлагаемых яств, то ли от всей ситуации, в которую он бессознательно сел. Он ковырялся кривой ложкой в миске, переворачивая слипшиеся куски кашицы с места на место, а голова отчаянно искала оправдания. Разве мог он так поступить? Когда все получилось так, что он сломался? Мин чувствовал себя заложником страхов и своей собственной жизни, в которой завяз, как в болоте, и, приложив ладонь к виску, стремительно опускался на самое дно. Вдруг Юнги поднял голову и, стараясь не привлекать внимание, осмотрелся. Напротив сидели щуплые, крючковатые мужики и одна хлипкая старушка, что с особым рвением уплетала «кашу». Мин боязливо подтолкнул тарелку вперед, и старушка, завидев такую щедрость, принялась за его деликатес. Одной обузой стало легче, и Юнги тут же выписал себе орден: он не плохой, он просто запутался. Ведь убийца до мозга и костей не стал бы подкармливать незнакомых бабушек, не смотря на то, что самому эта еда не лезла в глотку. Бабуле-то в радость. Рядом расположились два огромных человека, больше похожих на героев фильмов ужасов: у одного пол лица было разворочено, кожа и ухо сжались словно сухая кожура апельсина, а вторая половина головы была завешена, словно шторой, длинными черными прямыми волосами. Юнги боялся смотреть по сторонам, но тут же предположил, что этот бугай где-то здорово обгорел, потому что и рука его была, как смятый листок бумаги. У второго же, сидевшего чуть дальше, на все лицо от уха до уха по самому носу был толстенный шрам и широчайшие густые брови. Правда страха наводили только размеры тела и количество шрамов, потому что волосы его были снежно-белыми, как и кожа, и ресницы, и волосы на руках. От разглядывания соседей по столу лучше Мину не стало. Казалось, что все органы его стянуло, будто какой-то паразит выгрыз в нем дыры. В голове не укладывалось: он убил человека. Он не мог такого сделать! Все голоса звучали отдаленно, будто тысяча включенных разом телевизоров говорили о своем, но ни разу не о Юнги. Все это могло случиться с кем угодно, но не с ним. Может, произошла ошибка? Может, они просто все напутали? Но отрицать очевидные вещи, как бы Мину этого ни хотелось, не мог. Он сам собственными глазами видел то видео. Он не может вспомнить и малейшего мгновения того вечера. Неужели… Неужели он и правда такое мог? Юнги посмотрел на свои дрожащие руки, тонкие бледные пальцы, изломанные отросшие ногти. Может его просто подставили? Да, точно! Его просто подставили, и на видео. Это ведь не он, совершенно не он! — Да, вы правы, — вырвал из потока мыслей шепот со стороны. — Такая комната здесь и правда есть, — говорила старушка, тыкая в сидящих ложкой с остатками каши, — не комната, а чудо. Чуднее всех этих ваших магий. — И что? Действительно вся абракадабра из головы улетучивается? Больше на сказки похоже! — усмехнулся белый человек и пригнулся ближе к столу, да так, что тот захрустел, от возложившейся внезапной тяжести. — Правда что ли? — Вот те крест! — махнула в воздухе ложкой бабуля. — Соседа моего туда отпёрли, так и не возвращался он туда больше. А вот ентого, — она указала на Юнги, — теперь в его хоромы закинули. Ох, ну и счастливчик тот парень. Живет, небось, теперь припеваючи. Может, излечился по этой инновации, вышел и женился уже, — мечтательно щебетала бабуля. — А как попасть туда? — вдруг вклинился Юнги, и тут же осел, поймав на себе суровые взгляды всех сидящих за столом. — А вот так, — стукнула по столу ложкой бабуля, за что все стали за нее шыкать. — Да ладно вам, я ж не в себе, мне можно, — заулыбалась практически беззубой улыбкой она. — Нужно вытворить что-то сперцифрическое, что-то выдавающееся, чтобы тебя ото всех отделили. А так как мы все тут того, чего разделять, и так живем по разным хвартирам. Скучно и одиноко, приходите в гости… — завелась бабуля, уже не обращая внимания на тех, кто был рядом. Ее зазывающая речь становилась все громче, и вскоре амбалам пришлось выносить ее под руки, а в палате что-то вкололи, чтобы дивного щебета не было никому слышно. Это больница, а не санаторий. Юнги сжался совсем. Выхватил тарелку и принялся делать вид, что ест. Лишь бы не увели обратно, лишь бы узнать об этой комнате побольше. — Все равно не верю, — бросил ненароком белый мужик. — Разве бывает так, чтобы лекарства не помогали, а какая-то комната сразу от всего исцелила. — А ты думаешь, почему тут условия такие? — вклинился в беседу сухой старикашка, сидящий напротив Юнги. — Эта комната особенная. Если бы все о ней знали, то суда бы отбоя от клиентов не было. А она новая, все деньги на нее и ушли. Это прорыв в медицине. Комната одна, а желающих много. Туда только тех, кому очень надо отправляют. Кому совсем невмоготу. — А как определяют вмоготу или невмоготу тебе? — поинтересовался Юнги. — Не знаю. Тесты, наверное, какие-нибудь. Доктора такое любят. Но я тут давно, а никого такого не встречал, чтобы отправили туда. Но говорят чудесное место. Рай на земле. Тебя оставляют там совсем одного, наедине с собой и больше не тревожат. Там тебя больше ничего не тревожит. Ради этого стоит сойти с ума, — засмеялся дедок и уткнулся в тарелку. Юнги улыбнулся и вновь принялся ковыряться в еде. Ему вдруг захотелось попасть в ту волшебную комнату. Он подумал, как будет здорово очутиться в месте, где тебя больше ничего не беспокоит, а беспокоило его очень и очень многое. Он представил, как там тепло и уютно, что больше у него ничего не болит, что там он выспится и отдохнет, а главное его больше не будет преследовать это ужасное создание, из-за которого он здесь и оказался. — Из-за тебя, что ли? — усмехнулась из угла Она, будто прочитав его мысли и недовольно скривив лицо. — В первую очередь виноватого ищи в себе, мой ненаглядный. Юнги дернулся, раздраженно шикнул себе под нос и еще больше склонился над тарелкой. Запаха почему-то больше не чувствовал, но тем и лучше. Он бы хотел не чувствовать вообще ничего. — Слишком высоко берешь для грязного убийцы, прячущегося в психушке. Для тебя нет места даже в обычной затасканной палате, а уж тем более волшебных комнат для тебя тем более нет. Убийце положено быть там, где ему ровня. Где он впишется как свой. Как влитой. Неужели ты думаешь, что тебе всё обязаны приносить на блюдечке? Сними корону, Юнги. Ты бездарный, никчемный мальчишка, который-то и постоять за себя не может. Только и строишь из себя героя. Правда, того, которого добро всегда побеждает. И еще… если ты надеешься, что сможешь забыть, то очень сомневаешься. Я буду напоминать тебе каждый день, какой ужасный поступок ты совершил. Низкий поступок, достойный низко павшего человека. Ты — убийца, Мин Юнги. Ты — убийца. Мин яростно стиснул челюсти и сжал в руке кривую ложку. Он не такой и никогда таким не был! Это клевета и ложь. Просто голос в голове, который не стоит и слушать. Голос, который разрушает его жизнь, его личность и его самого. Нужно просто думать о другом, думать о хорошем. — УБИЙЦА! — Взрывается в голове, будто лопаются барабанные перепонки, и разносится громовым эхом в черепной коробке. Он молится всем богам, чтобы это прекратилось. Зажмуривается, закрывает уши, надеется, что это поможет. Но с каждым мгновением ему становится только хуже. Подступает дурнота, тело теряет вес, что кажется вот-вот, и он оторвется от стула и вознесется к потолку, пробьет в нем дыру и улетит в далекий космос. — Убийца! — словно контрольный в голову. Она заполонила все его сознание, залезла в голову и свила гнездо, да так, что теперь никакими дустами ее оттуда не выкурить. — Убийца, убийца, убийца! — в полнейшей тишине шепчет она. — Заткнись! — орет Юнги. Понимает, что высказался вслух и поймал на себе все взгляды. Опускает глаза, старается унять дрожь в руках, зажмуривается, чтобы не покатились слезы, сжимает зубы, чтобы не закричать. Но все становится только хуже. Злость накалила его до предела. У него больше нет сил сражаться с собой. Нет сил слушать Её. Он ненавидит Её самой лютой ненавистью, которая только возможна на свете. Он накопил ее в себе столько, что этой энергии хватит на пару сотен лет этой планете и соседней. Мину кажется, что вся его кожа горит, дым валит из ушей, а из глаз место слез потечет раскаленная лава и сожжет все в чертовой бабушке, а его в первую очередь, потому что так жить нельзя. Так жить невыносимо. Внутри он кричит, сорвал связки. Его распирает от ненависти. Ладонь яростно сжимает жестяную ложку. Юнги распахивает глаза и видит ее лицо в каждом сидящем человеке. Она молчит. Лишь улыбается криво сомкнутыми в тонкую ниточку губами, и смотрит огоньками алых, как горящие угольки, глаз. «Насмехается, чудовище, — думает, Юнги, — смешно тебе! Я — убийца?» — Я не убийца! — орет, как полоумный, Юнги. Ложка в один момент заносится над головой, а перекинувшийся через весь стол Мин, тут же вонзает ее в глаз сидящему напротив сухому деду.