Старые недобрые сказки.

      Помнится время, когда я была юна и любопытна. Всё наше семейство было таким — любопытным и неугомонным. И страшно охочим до бабушкиных историй, особенно про всякие страсти, привидений и чудовищ.       Как сейчас помню, а было это огой как давно, сидит бабушка в своём кресле перед очагом, сухая, маленькая, сморщенная, а мы, сопляки да недоростки, кучкой у её ног, и, значит, уши греем. На улице давно непроглядная темнота и холод, страшно в окно взглянуть, а дома тепло, тихо и мягкий полумрак и уют, создаваемый лёгким треском и красноватым отблеском догорающих поленьев. Сколько помнится, бабушка всегда была старой. Лет до ста дожила, а то и больше, но ум у неё всегда был остр, а то и поострей, чем у некоторых молодых. А уж сколько всего она знала — немерено. — Бабулечка, расскажи сказку, — робко просит младшенькая, которой давно пора (да и хочется уже) спать, но бабушкины истории всё покоя не дают. — Какие ещё сказки? Не знаю никаких сказок, — ворчит старуха и, кряхтя, тянется поворошить кочергой уголья в очаге. — А те, что знала, давно рассказала уже.       Для нас это — знак. Мы-то знаем, что ворчит бабушка незлобиво, поддразнивает нас, распаляет детское любопытство. Переглядываемся между собой, зная, что история, пусть уже и слышанная много раз, не заставит себя ждать, и придвигаемся ближе к бабушкиному креслу. А младшенькая, егоза, и вовсе кладёт на её колени свою курчавую головёнку. И правда. Пожевав беззубым ртом, бабушка задумчиво глядит в очаг, думает, какую бы сказку рассказать в этот раз. Поправляет на своих плечах старенькую овечью шаль, а потом снова кладёт сухонькую маленькую ладонь на детскую голову. Шаль эта местами уже протёрта до дыр, но всё ещё тёплая и пахнущая, как сама бабушка, козьим молоком. — Ту, стра-а-ашную, — младшенькая уже засыпает, но ещё держится: боится пропустить самое интересное. — Спать не будете опосля страшных сказок-то, — снова добродушно бурчит старушка и ласково треплет мягкие каштановые кудри. — И не страшно вам, голубята?       Мы тут же стремимся убедить бабушку, что не боимся. А сами косимся на тёмное окно — никак кто ещё придёт послушать сказку, кто не из наших, из тех, потусторонних. Стра-ашно глядеть. Поэтому я, сделав усилие, отрываю взгляд от окна и упираюсь, по привычке, в бабушкины ноги. Вернее, толстые шерстяные носки, вязаные из тёплой овечьей шерсти. И тут и там из них торчат нитки, за которые я тихонько беру и тяну, пока не вытяну полностью. Конечно, бабушка замечает это, потому эти носки и перечинены множество раз. Первое время она журила меня, но сейчас уже не обращает внимания, просто в очередной раз чинит носки, сдвинув на кончик носа старые-старые очки в пожелтевшей от времени оправе.       Она поджимает губы и глядит на нас, а в наших взглядах читается: «Ну же, расскажи!». И бабушка начинает рассказывать. Меня словно переносит туда, в сегодняшнюю историю, где я, подобно героям, сражаюсь со злобным упырём, или вздрагиваю от ледяного прикосновения Гилслендского Мальчика, а то и вовсе погибаю, погребённая под тяжёлой землёй вместе с детьми Жестокой Матери, готовая в любой момент отомстить.       Расскажу-ка я эти истории и вам. Если не боитесь, что потусторонние придут послушать вместе с вами.