long live the liar

На то, чтобы выработалась привычка, у человека уходит двадцать один день, и, если бы кто-нибудь спросил об этом Мори, он мог бы рассказать, как именно формируются нейронные связи и в какой части мозга, и, возможно, куда нужно ударить, чтобы был ненулевой шанс оставить жертву в добром здравии, но лишенным прежних условных рефлексов. Он мог бы рассказать так же, что происходит, когда человек влюбляется: как синтезируется 2-фенилэтиламин, на какие участки тот воздействует, — химия была его любимым предметом в университете. Основная проблема заключалась в том, что, несмотря на отличные знания и превосходное понимание этих процессов, он не мог ничего сделать, чтобы их предотвратить. Это не было чем-то, возникшим с первого взгляда: Мори оценил и военную выправку телохранителя, и твердые движения, и мимолетную вспышку ярости, но все, что родилось в нем в этот миг, — это стойкая уверенность в своем плане и легкое удовлетворение: ему давно хотелось иметь объект для оттачивания и без того острого языка, ах, какой хороший подарочек, спасибо, Нацуме-сенсей, век не забуду вашей доброты. Ах, какой хороший подарочек, подумалось ему повторно через пару часов: скула болела, во рту стоял терпкий привкус крови, похожий на незрелый крыжовник, а его телохранитель только что прикончил двадцать человек — Мори всегда находил некое очарование в смерти, и тот факт, что кого-то убили ради него, пусть и из-за чужого приказа, был неожиданно приятен — и смотрел на него так, будто видел насквозь. Взгляд ничего не значил — Мори обтер скальпель, улыбнулся своим мыслям, а потом на какое-то обыденное замечание Фукузава-доно отреагировал не так, как предполагалось: округлил глаза, чуть приподнял подбородок — удивление заставило его выглядеть моложе — а может быть, изначально его просто старило это суровое выражение лица, и Мори почувствовал, будто падает в бездну, и необъяснимый страх незнакомого ранее очарования другим человеком спрятал за привычной улыбкой. Распахнутые, светло-зеленые, будто фисташковое мороженое, глаза приснились ему этой ночью; проснувшись, Мори долго еще лежал на неудобной больничной койке, размышляя над этим — и выводы его ему не нравились. Не понравилось ему и теплое желание пригладить чужие волосы, словно потрепать по загривку сторожевую собаку, — Фукузава-доно спал сидя, прислонившись головой к косяку, пальцы твердо обхватывали катану, любое движение в его сторону наверняка бы его разбудило. Для Мори несвойственно было испытывать подобную нежность по отношению к кому-либо — за исключением Элизы, синеокой и золотоволосой, необычайно хорошенькой в тех платьях, что он ей покупал, — но тому, кто бы перепутал Фукузаву Юкичи и Элизу, он лично бы выписал очки, слуховой аппарат и направление в психиатрическую клинику. Фукузава-доно должен был провести в его клинике два месяца. На шестой день Мори приготовил ему кофе — уже прекрасно зная, что тот предпочитает чай, — и в приступе внезапного садизма не стал добавлять в него сахар. Фукузава-доно прожег его взглядом («Нет, что вы, я вовсе не издеваюсь!»), но предложенное выпил, даже не поморщившись. Как можно пить не_сладкий кофе Мори представлял себе слабо, но живое доказательство возможности этого сидело перед ним — жило в его клинике, дремало на ящиках в хорошие дни, помогало ему самому дотащиться до клиники в плохие; Мори медленно, но верно приучался игнорировать чужое присутствие, поначалу зудящее, словно ожог, после — внушающее странное ощущение защищенности. Фукузава-доно редко говорил, никогда не терял бдительности, плохо понимал шутки (и обладал повышенной социальной ответственностью, и это было единственной причиной, по которой Мори объяснил ему, что на самом деле является его способностью) и никогда не улыбался — словно в противовес вечной маске на лице врача. Но в какой-то из битв на ироничное замечание об их враге он чуть прищурил глаза, слегка дернул уголком рта, и взгляд его на мгновение стал мягким и теплым, как старый вязанный плед, — и Мори поймал себя на глупой и бесконечно влюбленной мысли, что готов променять все другие улыбки — искренние и не очень — на такую одну. У него не было ни шанса — Фукузава-доно любил женщин, изящных и добрых, в длинных юбках или в красивых кимоно: иногда он позволял себе задумчиво проводить их взглядом на улице, и Мори передергивало от нелогичной ревности. Нелогичной — потому что Мори был тем, кто готовил своему телохранителю кофе, кто вел с ним длинные споры о способах преодоления различного рода затруднений, кто бинтовал его царапины от шальных, прошедших вскользь пуль. Мори был тем, кто смотрел, как Фукузава-доно убивает, и тем, ради кого он это делал. Этого было достаточно. Иногда он также был тем, кого Фукузава-доно хотел убить: сдерживать язвительные реплики он не умел, да и не собирался, впрочем; злость искажала твердые черты лица, и в расширенных зрачках разрасталось что-то дикое и необъятное. В первый раз Мори застыл, завороженный, будто дикий зверь перед огнем, и даже забыл о том, что собирался отвести дрожащую в нетерпении катану от своего горла. Позже они сражались из-за этого — не по-настоящему, скорее наполненные азартом, нежели желанием поразить соперника — и после Мори, насвистывая, обрабатывал нанесенные им же порезы, а Фукузава-доно хмурился и отводил глаза: ему было неловко от того, что он снова поддался на провокацию. Мори находил это очаровательным, и в битвах, разговорах и разделенном на двоих молчании совсем потерял счет времени. Уходя, Фукузава-доно забыл свой шарф — оранжевый, с нелепым рисунком, словно кто-то его покусал и оставил ровные и четкие следы зубов — за окном вступала в свои права весна, он не простудился бы без него, и, вероятно, именно поэтому свернутая ткань осталась лежать на стуле задремавшей бездомной кошкой, случайно заглянувшей в клинику. Мори окончательно осознал, что все закончилось, когда обнаружил себя стоящим в пустой комнате с кружкой кофе в руках; Элиза рассмеялась — звонко и весело — и он виновато кивнул ей: «да, дорогая, вот снова мы с тобой вдвоем», но вместо насмешливой радости в голос пробралось какое-то странное разочарование, будто он был ребенком, ожидающим подарка на Рождество с восторгом, а получившим пустую коробку и столь же пустые обещания родителей купить что-нибудь вскоре. Человеку нужен двадцать один день для привычки. У него было два месяца — почти в два раза больше, и Мори не сомневался, что ему долго еще придется одергивать руку, тянущуюся к турке, или обрывать фразу на середине, ловя себя на том, что он обращается к кому-то, кого тут нет. А еще — хотелось вернуть все назад: еле слышное спокойное дыхание, чуть резковатые интонации, недовольное ворчание по поводу постоянной неискренности врача; Мори, никогда ранее не привязывавшийся к людям, находил в своем сердце следы чужого присутствия с бессильным раздражением, и если это было то, что люди называли любовью, то он предпочел бы никогда ее не знать. Ибо чувство это было горьким и неприятным — как остывший кофе без сахара, простоявший на его столе до самого вечера.