В дороге

Нью-Йорк, Вашингтон, Чикаго. Сан-Франциско, Филадельфия, Сиэтл, Канзас-Сити. Тысячи необъезженных городов. Городов, которые уже никогда не переживут свой зомби-апокалипсис. Дорога блестит и извивается, как клейкая лента для мух: если попытаешься сойти на обочину — увязнешь в расплавленном асфальте. Машина рвётся вперёд, сквозь пространство и время, двигатель натужно гудит. Сидя на переднем сидении, Дилан неуверенно кусает колпачок ручки и выводит в дневнике Эрика: «Америка не прошла естественный отбор». Где-то позади рушится Пентагон. На самом деле, не она одна. Весь мир этот божественный естественный отбор давно и надёжно завалил. За окном висит предчувствие грозы, впитавшее весь свежий воздух. Эрик держит ладонь на руле и крутит ручки радио, станция за станцией, программа за программой. Сквозь помехи диктор выкашливает ориентировки на сбежавших преступников: террористы, двое, вооружены, очень опасны. Забитый эфир, захлёбываясь, мелко дрожит от имён богов, равных человеческому. — Слышишь, Рэб, это о нас. — Слышу, — цедит Эрик, выжимая педаль до упора. Пыль из-под колёс бьётся в окно и скрипит на зубах, как металлическая крошка. — Проклятые копы, будь они, блядь, неладны. Если человеческий бог и правда въедливая ищейка, которая догонит и спасёт любого, кто тогда побежит за ними?..

***

Бостон, Детройт, Атланта. Новый Орлеан, Сент-Луис, Портленд, Буффало. Тысячи игрушечных городов. Городов, впивающихся в подошву обломками стекла, дерева и арматуры, стоит лишь посильнее наступить. Над шоссе наступает раскалённый вечер. С закатом солнце спускается в лимб, осушая источник двух кипучих кровавых рек. Пыль, пропитавшая всё: чехлы на сиденьях, одежду, даже тонкие листы дневника, прижимается к земле по обе стороны дороги. Стынет воздух. Дилан сидит на капоте, утонув в призрачной мгле. Дилан пишет: «Куда ни поезжай, всё равно в конце ожидает пуля». Строчки, на которые не жаль ни чернил, ни крови, обнадёживающе смотрят с измятой страницы. За спиной раздаются шаги, и он быстро дописывает: «Нас». — Одна на двоих, что ли? — Эрик заглядывает через плечо, небрежно вертя в пальцах гильзу. — Думать забудь, мы просто взорвём всё нахрен, и стрелять станет некому. Мёртвый город ангелов, Эмпайр Стейт Билдинг, разделивший участь Вавилоновой башни, статуя Свободы с кровавыми слезами на лице. Вот она, новая Америка, о которой грезит Эрик. Её Дилан видит каждый день, стоит лишь открыть глаза. Любимая клетка, ненавистный дом. В нём тянет крепче зажмуриться и зарыться в чужие мысли, вдруг обернувшиеся своими. Он с трудом втягивает слежавшийся воздух, словно на грудь давит тысяча атмосфер. Если на двоих дорога и жизнь, почему пуля не может быть?..

***

В любом штате, в любом городе стрелки на часах крутятся, разгоняясь до внеземных скоростей, пока не срываются прочь с циферблата. Маленькая демонстрация большого взрыва. Часы — это бомбы, к которым не нужно прикручивать таймер: время само загорается, время само восстаёт. Переставший считать дни и ночи, Эрик предлагает слишком много, с каждым шагом — всё больше, будто торопится — не — успеть. Дороге нет конца. На коленях лежит полуразобранный пистолет, из бардачка торчит пустая бутылка виски, в динамиках захлёбывается яростными криками очередной выкидыш американской культуры. Эрик выворачивает руль, крича что-то ему в ответ. Скорость подбирается к вечности — сто двадцать километров в час, сердце крушит ребра — сто двадцать ударов в секунду. Проезжая всеми забытые места, Дилан так ослеплён бьющим в окно ветром, что видит, как из-за плеча улыбается смерть. Кажется, задохнуться от счастья можно буквально. — Чего ты хочешь? Когда Эрик протягивает к Дилану ладони, он успевает наговорить тысячу вязких, липнущих к коже слов, от которых внутренности заплетаются в узел. Слова жужжат, мягко вталкиваясь в уши. Дилан нерешительно мнётся, что делать: то ли краснеть, то ли требовать заткнуться, но, уставившись в спасительную изнанку век, уже ничего не слышит. Эрик не тот, кого всегда нужно слушать. Порой за ним достаточно просто идти. Ладони Эрика — лучше смерти. Это геноцид мыслей, это торжество плоти, это «люби меня мёртвым». Гимн всех — прирождённых — убийц мира, которые хотели вместе познать новую Америку и которых ожидает пуля. Разжижженное пламя каждым прикосновением начисто выжигает нервные окончания. Если Дилан мёртв, Эрик — Карл Стрейтор. Решивший, что мир заслуживает уничтожения, и ниспосланный спеть ему колыбельную. Он примеряет лавровый венец эволюции, являя собой её последнюю движущую силу, призванную сравнять города с землёй. Сила — прекрасна. Человечеству давно пора вернуться к истокам. Для Эрика большинство тел — это мишени с кругами, расходящимися от сердца. Но на Дилана он никогда не смотрит как на мишень. В его глазах можно прочесть что угодно: от одобрения до вызова, от гнева до смешливого интереса. Что угодно, кроме равнодушия снайпера, уставившегося в прицел. — Хочешь, чтобы я тебя потрогал?..

***

Литтлтон. Один-единственный настоящий город. Город, в котором предстоит умереть на самом деле. В голове — туман и несуществующая дорожная пыль, под кроватью — сумка с патронами, на календаре — день до юбилея Адольфа Гитлера. Скоро будет смертельно весело. Путаясь во временах и окончаниях, Дилан продолжает писать. Завтра всё закончится, кровь прольётся и станет единой рекой. То, что я видел, случится отныне и навсегда. Ха. Готов поспорить, что, несмотря на нашу победу, эти глупые зомби повесят в газетах свои дурацкие заголовки. Но это не имеет значения. МАССОВОЕ УБИЙСТВО (Читай: «Всё, что мы сделали») ДВОЙНОЕ САМОУБИЙСТВО (Читай: «Всё, что мы могли бы сделать»).