Последнее Рождество

После завтрака Ремус решает разобрать чемодан с вещами. Он убеждает себя, что делает это исключительно из любви к порядку, которого так недостает внутри его самого, но чем больше вещей занимают свои привычные места в комнате, тем сильнее понимание, что это — попытка поглубже закинуть якоря, отрезать себе пути к отступлению. Новехонькая, ни разу не надеванная парадная мантия отправляется в гардероб. Когда теперь представится случай блеснуть в ней? Разве что надеть на будущий год в Министерство, произвести впечатление на секретаря Комитета по контролю? Ремус грустно усмехается. Полдюжины рубашек, форменные свитера, брюки классического кроя — кому они нужны теперь? Отпороть нашивки и носить их на работу? Внезапно Ремус улавливает знакомый запах... Хогвартс! С тоской рука об руку приходит ярость. Полнолуние близко. Ремус левитирует стопку одежды на полку шкафа и с грохотом захлопывает дверцу. В комнату входит мама. — Чего это ты тут устроил такой шум? — улыбаясь, спрашивает она, но Ремус видит в ее глазах сомнение и страх. — Извини, я случайно. Мама присаживается на пол возле разоренного чемодана. — Покажи мне что-нибудь особенное, — в ее голосе столько безмятежности и непосредственности, что Ремус облегченно выдыхает и садится рядом. — Например, что? — Волшебство. Покажи мне волшебство! Ремус смеется и, взмахнув палочкой, выпускает в воздух стайку ярких и веселых колибри. — С ума сойти! — мама протягивает к ним руки. — Они живые?! — Эм-м... Отчасти. — А еще что-нибудь? Ремус достает из чемодана первое, что попадает под руку — брючный ремень — и превращает его в миниатюрный красный паровоз с десятком вагончиков. — Боже мой, прелесть какая, — мама тянется, чтобы взять его в руки, но Ремус останавливает ее. — Погоди, он еще слишком горячий. Вы не умеете это... выдерживать. — Что это значит? — Я не совсем могу тебе объяснить, но, если я правильно понял из маггловской физики, его молекулярная и атомная структуры были нарушены, а это значит, что они ускорились и... В связи с этим сильно разогрелись. Мне не навредит это, а ты можешь получить ожог. Мама смотрит на Ремуса с восхищением. От этого взгляда ему становится неловко. — Во мне с самого начала было что-то не так, да? В смысле — по-другому, — смущенно говорит он. — Тогда, может быть не стоит удивляться и всему остальному? Некоторое время Ремус рассеянно смотрит на паровоз, пыхающий паром, а потом до него вдруг доходит двусмысленность маминого вопроса. Настороженный, он поворачивается к ней. — Что ты имеешь в виду? Мама улыбается. — Мама? Но она лишь проводит рукой по его волосам. — Боже мой, какой же ты стал, Ремус... — Взрослый? — Чужой. — Мама, что ты себе навыдумывала?! — Ремус с удовольствием трется о ее ладонь носом и смеется. — Что это значит? — Почему ты мне ничего не сказал?.. У Ремуса нехорошо холодеет в животе. Шустрые колибри лопаются, оставляя после себя дымок и едва уловимый цветочный запах; паровоз становится черным, как его брючный ремень, и на нем проявляются признаки металлической пряжки. — Чего не сказал? Мама кивает головой, поглаживая Ремуса по плечу. — Вы слишком много видите. Ты и твой отец. Слишком много, чтобы не замечать главное. Все то время, что вы разговаривали вчера в кухне, я стояла возле двери, — мама улыбается и, с извиняющимся видом добавляет: — Мне нужно было поставить цветы в вазу, вот я и... Ремус закрывает лицо руками: какой позор! — Знаешь, — продолжает мама, — с одной стороны, мне стоило бы, наверное, прервать разговор и зайти в кухню, вроде — так было бы честнее с моей стороны. Но тогда, подумай сам, разве тебе хватило бы решимости продолжить разговор с папой? А я так поняла, что тебе стало легче после этой исповеди, так неужели?.. — Мама... — Нет, погоди. Я уже достаточно молчала, дай и мне теперь сказать. Я понимаю, что ты хотел пощадить меня, пожалел мои нервы, но ты не подумал, о том, что я все равно догадалась бы, что это не просто желание бросить учебу из-за твоей болезни? Ты готов солгать мне, лишь бы я пребывала в блаженном неведении? Ты оберегал меня от одной боли, но разве ты не понимаешь, что своим молчанием ты заставил бы меня переживать еще больше? А взяв с отца обещание не говорить мне — ты и его обрек на... — Мама! — Нет, Ремус, стой! — она решительно берет его за руки. — Все вместе мы пережили такую чудовищную трагедию, Ремус, неужели ты мог подумать, что твои чувства, твоя... натура, заставят меня стыдится тебя, или, чего доброго, страдать? Я каждый день молюсь и благодарю Бога за то, что он подарил мне тебя и папу, за то, что мне выпал шанс знать большее, за то, что мы так близки и любим друг друга, тогда почему? — Мама! — Ремус утыкается в ее плечо. — Я слишком сильно люблю тебя, чтобы заставить тебя сомневаться и страдать. — Вот как? Да. Тут ты точно унаследовал папин характер. Вы никогда до конца не разберетесь в людях, но уже заранее начинаете оберегать их, беря под свое полное покровительство. Вы думаете, что лишь вам одним даровано быть сильными и смелыми, принимать жизненно важные решения. Герои, нечего сказать! Мама гладит Ремуса по спине. На мгновение ему чудится, что у него на загривке отрастает и становится дыбом шерсть. — У тебя есть его фотография? — Перестань, мам... — А что здесь такого? Я бы хотела его увидеть. Ремус, безвольно уронив руки на колени, отстраняется от нее. — Я устал. — От меня? — От себя. Я слишком запутался. — А фотография? Ремус со вздохом запускает руку в кармашек на крышке чемодана и достает из него снимок: «Вот». Мама с огромным интересом берет его в руки. — Боже мой, ну как это здорово, что они двигаются! Ой, а вот ты! Ремус на фотографии улыбается и приветливо машет. — Который из них? — мама пальцем указывает на Сириуса. — Этот? А у вас там разрешают носить такие длинные волосы? Да, красивый мальчик. Очень красивый, даже слишком для мальчика, какой-то даже... рафинированный. И улыбается, как принц Чарльз! Ремус смеется. — Почему, как принц Чарльз?! — Ну, знаешь, у них тоже всегда такие улыбки на фотографиях, будто они сначала долго тренировались перед зеркалом. — Мама изображает, как выглядит репетиция улыбок, и Ремус снова смеется. — Ох, знала бы ты этого принца! Иногда он ведет себя так, будто вырос в семье многодетного сапожника. Хотя, ты права, он из чистокровной магической семьи, это что-то сродни маггловской аристократии... — Жаль, что вы во втором ряду, посмотреть бы на него в полный рост. Ремус берет у мамы фотографию и раздвигает пальцем сокурсников: «Посторонитесь, пожалуйста. Вот, в полный рост». Глаза мамы круглые от удивления: — Боже мой! Это невероятно! В смысле то, что они тебя слышат и отходят в сторону. Ремус! Ну что за дурацкая у вас одежда! В этих балахонах все какие-то бесформенные! Ужас просто. — Я не стану просить его раздеваться, — краснея, говорит Ремус. — О, конечно нет! Но ты представь, каково вашим девочкам! — Они привыкли, мам, — Ремус снова смеется. Все же видеть реакцию магглов на колдоснимки забавно. — И он тебя совсем не любит? — вдруг спрашивает мама, вглядываясь в лицо Сириуса на фото. — Он тебе прямо так и сказал? — Не то, чтобы так и сказал, но я понял это, — улыбка уходит с лица Ремуса. Он аккуратно тянет из рук мамы фотографию и идет с ней к столу. — А что он вообще сказал? Расскажи мне, — мама устраивается поудобнее на полу возле кровати. — Это чертовски круто, вот, что он сказал, — со вздохом отвечает Ремус. — То есть, ему это приятно? — Думаю, что он считает, что это чертовски круто. — Ничего не понимаю! «Чертовски круто» на мой взгляд значит «здорово», так почему же ты решил, что... — Мам, ты многого не знаешь, — Ремус смущен, но сейчас это выливается в раздражение. — Так расскажи мне! — Нет. Не могу. Он убирает фотографию в ящик стола и с силой задвигает его обратно. — Тогда послушай меня. Пока у тебя есть хоть один шанс для того, чтобы быть счастливым — ты должен использовать его. Жизнь кажется такой длинной вначале, что иногда ты попусту теряешь время. Тебе кажется, что потом, немного позднее, ты сможешь еще успеть и то и другое, и третье, но в какой-то миг может случиться, что ты вдруг поймешь — шанс упущен, назад пути нет, и тогда тебя постигнет такое разочарование, что едва достанет сил жить дальше. Зачем же доводить все до такого предела? Почему не попытаться быть счастливым сейчас? Радоваться каждой минуте, каждой улыбке, каждому доброму слову? Он не обидел тебя, не оскорбил, не унизил, он решил, что это «невероятно круто»... — Чертовски круто, — машинально поправляет Ремус. — Чертовски круто! Так в чем же дело? Иногда стоит довольствоваться малым, чтобы получить в итоге куда большее. Ремус смотрит на маму и не верит своим глазам. Когда в последний раз он видел ее такой? Нет, не припомнить. — Тринадцать лет назад в нашей жизни случилась страшная трагедия, — лицо мамы становится непроницаемым и бледным. — Если бы ты знал, какие вещи отцу советовали ваши медики и знахари... Их счастье, что меня не было рядом, когда они это говорили, любого из них я была бы готова задушить собственными руками. И никакое волшебство их бы не спасло! Потому что самая великая сила на свете — это любовь! Потому что только любовь прощает все грехи, но только не грех против любви! А ты готов растоптать ее, уничтожить в зародыше, убить... Ты считаешь, что в этом твоя сила? Да это самая что ни на есть слабость и безволие! Скулы на мамином бледном лице розовеют. Ремус подходит к ней и садится рядом. — Зная о твоей болезни, о твоем проклятии, он не оттолкнул тебя, он по прежнему твой друг, разве этого мало? Прости меня, но любовь это не только романтические объятия, это ежедневный труд, да, труд и терпение, взаимоуважение и поддержка, доверие, понимание, дружба... Ты готов все это бросить? Ремус обнимает маму. — После каникул я сама лично отвезу тебя в этот ваш Хогвартс. Даже если мне придется лететь на метле. Ремус улыбается, уткнувшись в мамино плечо. — Напиши ему, напиши своим друзьям, пригласи их к нам после Рождества, пусть приезжают все вместе, как-нибудь разместим четверых парней! Держись за них, держись за своего Сириуса, за свою любовь. Одиночество — самое страшное, что может приключиться с человеком, — мама похлопывает Ремуса по руке и встает. — Сложи вещи обратно в чемодан. Уже выходя из комнаты мама оборачивается: — Мой любимый Сомерсет Моэм был гомосексуалом. А про твоего сказочника — Оскара Уайльда — я вообще молчу! До самого ужина Ремус с мамой заняты украшением комнат. Камин завешан цветными носками, остролистом и омелой, дом наполняется праздничными ароматами. Если бы не ломота во всем теле — Ремус вполне мог бы сказать, что он безоблачно счастлив. Перед сном к нему в комнату заглядывает отец. — Как дела? — не дожидаясь ответа, он прикрывает за собой дверь. — Поговорил с мамой? — Так ты знал? — О чем? — О том, что она слышала наш разговор? — Нет! Боже мой… и что она? — Ничего, — Ремус закрывает тетрадь, в которой писал до этого. — Мы решили, что мне стоит вернуться в Хогвартс. — Верно, верно, — бормочет отец, присаживаясь на кровать. — Она плакала? — Нет. Она была настроена так решительно, что впору было расплакаться мне... — Ремус улыбается. — Обвинила нас с тобой в чрезмерной опеке. — Ясно вам?! — отец, улыбаясь, поглядывает на дверь — Но в целом она, конечно, права. Я не должен сдаваться. Это действительно самый что ни на есть постыдный побег. Я почувствовал себя трусом. — Она умница, — кивает отец. — Нам с ней очень повезло, ты согласен? Ремус снова улыбается, но с каждым часом ему это дается все сложнее, временами морок зверя застилает сознание. — Да... Ты иди, пап, я еще немного посижу, ты же знаешь... Все будет хорошо. Я все сделаю правильно, — Ремус устало вытирает лицо рукой. — Я не сомневаюсь, Рем. Держись, сынок! Хлопнув себя по коленям, отец встает и идет к выходу. Ремус еще некоторое время смотрит на закрытую дверь, а затем снова принимается за свою тетрадь. * * * Из дневника Р. Дж. Люпина 24 декабря 1977 года Скорее всего от того, что мысли мои были полностью заняты «сердечными» переживаниями, будь они неладны, а может, это откат после той жуткой атаки, но это полнолуние я встречаю более или менее спокойно. Я говорю сейчас, конечно, о звере, в первую очередь. Хотя, признаюсь, что и сам сейчас недоумеваю, с чего бы мне так изводиться? Я принял решение, что больше не стану идти на поводу у своих инстинктов, это должно мне помочь. А что до насмешек и прочих неприятностей — буду терпеть. Зато я останусь честен перед собой. Но это все, конечно, никоим образом не имеет отношения к моим трансформациям, следовательно, больше я здесь об этом писать не стану. С улицы доносится пение, нестройный хор звонких детских голосов выводит «Гимн колокольчиков». Ремус выглядывает в окно, выходящее на улицу; он никогда не ходил вот так по дворам. У него и друзей-то никогда не было среди местных ребят, когда родители решили перебраться из города сюда, Ремус уже учился в Хогвартсе. А ведь там сегодня праздничный ужин, Большой зал залит светом, посуда сверкает, уютно пахнет корицей , жареным мясом и хвоей... Черт побери, он сам виноват в том, что должен сидеть в Сочельник в пустой полутемной комнате, вместо того, чтобы слушать безумные байки Сириуса об их семейных рождественских традициях, заедая особо пикантные моменты сочным ростбифом. Ремус раздевается и ложится в постель. Его бросает в жар, такое бывает. В эти моменты кажется, что кожа пылает. Ремус думает о своем будущем. Как хорошо было раньше, жизнь шла своим чередом, Хогвартс, занятия, немного озорства, беспечное веселье, куда все это ушло? С каждым днем все ближе выпускной, а что потом? Отец говорит, что в последнее время Темные маги активизировались, Министерство вроде бы даже собирается выпустить Декрет на аресты по доносу. Ремусу придется быть предельно осторожным, чтобы не дать ни малейшего повода. Он исправно посещает ежегодную явку для Контроля. Каждое лето он отправляется в Мунго, чтобы получить справку о вменяемости. Это гадко, говорит отец, но это поможет в случае необходимости. Бюрократизм и общественное мнение не добавляют радужных иллюзий. Если ситуация с Волдемортом не изменится, в жизни Ремуса могут произойти неприятные изменения, в конце концов он — самая что ни на есть темная тварь. Никто не будет разбираться в его личности, главным здесь будет Зверь. Ремус поворачивается на бок. У него в принципе нет будущего. Работать на мистера Томаса? Ремус вспоминает, что творилось с овцами, когда он приходил на ферму. Люди, конечно, не овцы, они не умеют чувствовать его зверя, но стоит им узнать о том, кто Ремус на самом деле — они становятся подобны этим овцам: тут же пятятся, вытирают руки после пожатия, рассматривают с брезгливым ужасом, будто опасаются, что Ремус прямо сейчас, посреди бела дня, вцепится им в глотку. Как же все это мерзко и унизительно! Ремус зарывается носом в подушку. Не уснуть. Ярость подкатывает, и реально хочется выть. Если только эти двое скажут ему хоть одно обидное слово после каникул, он точно разорвет и на куски! Под закрытыми веками плывут алые пятна, и нос улавливает запах человека... Ремусу хочется зубами вцепиться в собственную руку! Все, стоп. Дальше ждать нельзя. Ремус встает и берет на комоде склянку с Усыпляющим зельем. Спокойной ночи, зверь.