Terra Incognita

      После смерти родителей Макото всегда чувствовала одиночество. Сейчас, разумеется, у неё были дорогие сердцу подруги, с которыми одиночество уходило, но они физически не могли быть с ней постоянно, и поэтому иногда — это накатывало волной, накрывало с головой и душило, сковывая тело и заставляя его работать на автоматизме. В такие моменты самое лучшее, что могло бы случиться с потерянной Мако — это гроза. Ранее, разумеется, свою связь со стихией тогда ещё маленькая девочка не могла объяснить, но стоило дождю впитаться в землю и сверкнуть первой молнии, ей становилось лучше, а гром, звучавший после, наполнял тело зарядом энергии, встряхивая, разминая мышцы и позволяя чувствовать свои конечности снова. После открытия о своей прежней жизни, к обычным наблюдением за грозами добавились воспоминания, и вместо одиночества — ощущение легкой меланхолии, но по-своему приятной, будто бы она проезжала мимо давно проданного чужим людям дома детства, в котором выросла: грусть от того, что на Юпитере молнии были изумрудными и светом озаряли всё именно драгоценно-зелёным, сливаясь с налитыми соком широкими листьями исполинских деревьев, и радость от того, что даже сейчас, на Земле, грозы пусть и бело-синие, всё ещё такие же мощные, пусть и далекие, редкие, но всё же были. Раньше чувства единения со своей прежней сущностью приносили теплоту, разбавленную замешательством, потому как в такие моменты Макото путалась, где начиналась она сама, а где сильная и статная Литавра из прошлого. Благо, свою целостность она умела сохранять, относясь к этому не как к другой жизни, а как к прошлому, а людям за такое долгое время свойственно меняться. Правда некоторые вещи, как оказалось, метаморфозам не поддавались, хотя этого очень хотелось. А другие, наоборот, преобразовывались внезапно и ненужно, неправильно и с не самыми хорошими последствиями.       Когда после их победой над Металией впервые за долгое время за окном раздался гром, Мако вздрогнула, чувствуя, как по телу откуда-то от сердца прошлась волна холода. Дождь хлынул неожиданно, и молнию Кино сначала не заметила, но гром заставил её поднять глаза к окну, чтобы поймать взглядом ещё одну вспышку. Стоило далёкому грому снова прозвучать в воздухе, как бедная и растерянная Макото выронила кружку из рук, в замешательстве даже не поняв, что та разбилась на множество осколков. Слёзы выступили прежде, чем девушка успела понять их причину, и почему теперь гроза вместо спасения от одиночества вдруг наполнило её им с ног до головы, приводя в отчаяние. Такая близость родной стихии вновь подкрепилась картинками в голове, но в этот раз болезненно близкими и бесконечно печальными.       С Земли они сбегали на Луну, с Луны на Ио, а оттуда прямиком на Юпитер, смотреть на грозы. Он сравнивал свет молний с её глазами, и от такого простого комплимента она всё равно умудрялась смущаться, хотя в обычное время получала более изящные и в большем количестве, причём от него же. Она заставляла его забираться на верхушку ближайшего дерева, успокаивая страх и смеясь от того, что он смеет в её присутствии бояться молний. Ему приходилось стягивать плащ, лишь бы он не цеплялся за ветки, и к своей чести почти не отставал, вскоре оказываясь в нужном месте совсем рядом. Мокрая одежда липла к коже, волосы лезли на лицо, но вместе было тепло и уютно, и незаметно для него она просила дерево уместить их поудобнее и закрыть своими листьями от дождя.       Видение исчезло, оставив после себя пустоту. Более свежее воспоминание с пеплом, осевшим в образовавший после атаки Металии кратер, вытеснило предыдущее, и только тогда Макото вернулась в реальность, разгадав причину собственных слёз. Когда она механическими неосознанными движениями принялась собирать осколки, то руки её дрожали. И почти сразу же она просто уселась на полу, ссыпав обратно подобранные несколько осколков. Но даже так при своем росте она глазами видела окно перед собой, за пеленой дождя — молнию, а в ушах вскоре застыл приговором оглушительный шум последующего грома. Так она просидела, пока дождь не стих окончательно, просто смотря вперёд и чувствуя, как от этого особо изощрённого сорта одиночества её не смогут спасти даже дорогие сердцу подруги.       В разговорах они не касались этой части воспоминаний. То ли это было слишком личное, то ли это было слишком больно, а может, никто и не терзался так, кроме неё, но говорить об этом Мако было категорически не с кем. Только единожды тема близких друзей нынешнего Эндимиона была поднята самим Мамору, когда Усаги отошла к стойке в кафе, в котором они сидели. Рей осекла его буквально сразу, стоило девушкам понять, о чём говорит их друг, и тогда Кино поняла, что табу было осознанным, и остальные чувствовали то же самое, может быть, более приглушённо, ведь у них не было личной пытки под названием гроза, которая была у Макото. Когда Цукино вернулась, плохое настроение отступило, но осадок остался, неприятно разъедая что-то внутри кислотой. В последующие грозы было легче, но сам факт того, что ранее приносящее спасение вдруг стало мучением, лишь ухудшали происходящее в её душе. И как назло душное лето разразилось чередой дождей. Больше Мако хотя бы не била кружки, иногда дальней мыслью сожалея об уже разбитой: она была её любимой. Но в голову тут же лезла горькая мысль, что кружка — не главная из её потерь. Со временем она научилась извлекать из этого некую выгоду, ведь в обычные дни её прежняя жизнь не так напоминала о себе, а в такие моменты её память становилась сокровищницей, в которой каждая совместная сцена была настоящей драгоценностью, бесценной сверкающей монетой. Боль на время минутных помутнений притуплялась, и Мако возвращалась в прошлое, искрящее всплесками далекой любви и счастья, будто бы капли дождя ударялись об ближайшие листья того самого дерева, которое со временем стало их любимым местом на всём Юпитере. Приёмы и встречи где-то в другом месте становились лишь краткой передышкой в череде ожидания того момента, как получится сбежать и снова оказаться лишь вдвоём, без формы и регалий, ослабляя путы обязанностей защитников и позволяя думать немного о себе. Ни о каком официальном браке не могло быть и речи, разумеется, и если бы принцесса Юпитера имела больший политический вес, опасность была бы намного существеннее, но её титул был почти что условным, он так и вовсе не имел особой власти, поэтому даже откройся они — обошлись бы простым скандалом. Но за этим непременно последовало бы расставание, так что им приходилось быть осторожными, и потому даже держаться за руки они могли позволить себе только вдали от чужих глаз, а поцелуи, те робкие и редкие, что у них были, состоялись так и вовсе на том дереве, их секретном месте. Забытые чувства наслаивались на нынешние, заставляя Макото ощущать некоторое разочарование в самой себе: то, что она звала любовью, было подростковой симпатией, простой иллюзией, образом влюбленности. То, что она никак не решалась назвать вслух, было чем-то более глубоким, чем она могла себе представить. От картинки перед глазами Кино отвлёк вскипевший чайник, со свистом выдувавший пар, и ей пришлось отвернутся от окна, по которому с той стороны барабанил дождь. И поэтому она не смогла заметить, как с улицы в её сторону направился чужой взгляд. Хотя, наверное, она бы не заметила его, даже если бы осталась на месте.       Но стук в собственную дверь проигнорировать бы уже никак не получилось.       Мако гостей не ждала. Ни знакомых, ни незнакомых. В такую погоду в целом вряд ли можно было кого-то ожидать, даже если визит был бы незапланированным, поэтому от стука она отчего-то вздрогнула, как от того самого первого грома, благо в руках у неё не оказалось сейчас ничего, что могло бы разбиться. Страха у девушки не было, в конце концов, она всегда могла за себя постоять, и дверь открывать чужим людям не боялась. Зато было какое-то непонятное трепыхание где-то в груди, похожее на затуманенное предчувствие неизбежного. Хорошего или плохого можно было бы узнать, только открыв дверь. Что Макото и сделала.       — Розочка, — он произнёс это прозвище по слогам, куда-то в макушку, наслаждаясь запахом тела, смешавшимся с дождём и молниями.       — Звучит мило, но немного вульгарно, — отозвалась она, растирая чужую ладонь своими, наслаждаясь одними лишь прикосновениями.       — Я твоего мнения в этом деле, розочка, не спрашивал, — в голосе сквозила наглая усмешка, и следующие минуты ушли на мольбы не скидывать его с дерева за такую дерзость, пусть и угрозы были явно шуточными. Прозвище в конце концов всё равно было ласковым и ни капли не обидным, пусть и обоснованным исключительно её вкусом в цветах и украшениях. В тот раз они впервые поцеловались.       — Розочка.       Макото почему-то смотрела не на молодого мужчину, а на капли дождя на его лице. Одна из них соскочила с кончика носа, другая скатилась со скулы к подбородку, и эти маленькие движения снова запустили застывшую реальность Кино, неуверенно встретившейся взглядом со стоявшим на пороге Нефритом.       — Здравствуй.