Ache for you

Ганнибал щурится, когда с него срывают маску, опускает веки, плотно зажмурившись, а потом резко открывает глаза — до жуткой рези, почти до слез. Ослепительный электрический свет отдается тупой ноющей болью в висках и ещё долго мерцает выжженными на сетчатке цветными пятнами. Не солнечный — и на том спасибо. Он осторожно поворачивает голову, осматриваясь, пытается пошевелиться. Подвал или что-то вроде — не сбежать. Руки закованы в наручники, ноги оплетены цепью, кожу под ней жжёт довольно чувствительно, но не запредельно — цепь, похоже, не из чистого серебра. Слабость во всем теле такая, словно он не пил крови месяц или больше. Слабость всегда бывает после того, как зарастают раны от серебряных пуль. — Пришел в себя, сволочь? Ганнибал поворачивается на голос и у своих ног видит человека. Охотник. Вот кто его поймал. — Быстро. Живучий, гад. Прищурившись, Ганнибал наблюдает, как он возится с клубком переплетённых ремешков и гремит металлическими пряжками. У него спутанные темные кудри, бледная кожа, кривая улыбка и синие глаза в обрамлении длинных ресниц. Синие. Глубокого сапфирового цвета, с рыжими прожилками на радужке, с медным ободком вокруг зрачка. Не рубиновые. Удивительно. Рубиновые к его лицу подошли бы больше. — Это хорошо, что ты такой тихий. Возможно, не придется даже запихивать кляп в твой поганый рот. Ганнибал на это только хмыкает и молча смотрит, как гибкие кожаные ремни в руках охотника опутывают его тело, как лязгают серебряные застёжки, как грубые полоски впиваются в кожу, резко чернея на ее фоне. Смотрит и не сопротивляется. — Ты правда думаешь, что это меня удержит? Охотник мрачно хмурится, особенно сильно затягивая очередной ремень. Резко дёргает свободный край, и грубая кожаная полоска, сдвинувшись с места, обжигает тело. — Не думаю. Я уверен. Ганнибал скалит ему в ответ клыки и получает неожиданный удар кулаком по лицу. Внезапно весьма болезненный. — Закрой пасть, нечисть, — шипит Уилл, стиснув зубы. — Доиграешься — получишь пулю в лоб. — Это тоже не остановит, — продолжает скалиться Ганнибал, слизывая длинным языком кровь с разбитых губ. Уилл откидывает полу своего плаща, демонстрируя оружие. — Все дело в том, чем стрелять, — криво и угрожающе усмехается он. — Этот пистолет заряжен стальными тринадцатимиллиметровыми пулями с ядром из расплавленного креста, снятого с Ланкастерского Собора. Как думаешь, если я пальну в упор, дыра в твоей башке будет достаточной, чтобы ты заткнулся? — Не думаю. Ты мне слишком нравишься, чтобы лишать себя удовольствия говорить с тобой. — Нравлюсь? А так? Ганнибал не знает, как происходит то, что происходит. Не в состоянии уследить за его движением. Даже обостренное восприятие вампира не в силах уловить, как Уилл выхватывает пистолет одной рукой и заносит для удара — этот момент остаётся за кадром, и Ганнибал восстанавливает его в своём воображении постфактум, уже после того как ствол выбивает ему верхние клыки. Неожиданно снова больно. — Это было… быстро, — через некоторое время произносит он, слегка оправившись от удара. — Учился у таких, как ты, — небрежно бросает Уилл на его невысказанный вопрос. Вытирает окровавленный пистолет о подкладку плаща и одним движением возвращает на место. — В этом главная ошибка большинства охотников — они не учатся у врага. И в конце концов оказываются сожранными живьём. Ганнибал сплевывает кровью, морщась, когда новые клыки вырастают на месте выбитых, и наблюдает, как тяжёлый пистолет ложится на бедро Уилла, обтянутое тонкой тканью брюк. Скользит взглядом выше и вбок. И ухмыляется. — Это единственный ствол, которым ты меня коснешься? — Это единственный ствол, которым я тебя трахну. Уилл смеётся хриплым, лающим смехом, и Ганнибал думает, что это довольно грубо. Впрочем, эту грубость не хочется ни уничтожить, ни даже съесть. — Как заманчиво. Уилл замирает, останавливая взгляд на его лице. В первый раз он смотрит прямо в глаза, и Ганнибал видит, как дрожат блики, отражаясь в его зрачках. — Хочешь, чтобы я тебя оттрахал? Серьезно? — А ты? Чего хочешь ты? Ганнибал ехидно усмехается, следя за тем, как хмурится лицо Уилла. — Ты не должен оставаться всю свою жизнь человеком. Слабым. Жалким. Ваши кости такие хрупкие, что их можно сломать одним ударом. Ваши тела одноразовые, ваши жизни короткие, как летние ночи, ваше восприятие несовершенно — не увидеть, как плавают рыбы в глубине реки, не почувствовать запаха любимого, когда он подходит к двери, возвращаясь домой, не услышать крик о помощи за милю вдалеке. Разве ты не думал о том, что хотел бы этого? Что это помогло бы тебе сделать многое, чего ты не сделал? Разве ты не жалел об этом? Уилл смотрит на него, и глаза его настолько непроницаемые и темные, что в них ничего не видно. Теперь ещё сильнее кажется, что красное пойдет ему больше. Ганнибал знает, о чем он думает. О том, сколько смертей смог бы предотвратить. О том, сколько чудовищ мог бы уничтожить. Не о том, что сам стал бы чудовищем — об этих вещах люди не думают, когда слышат прямое предложение. Забавная особенность человеческого восприятия — сначала видеть перспективы и только потом — препятствия. — Ты не обязан оставаться таким всю жизнь. Я могу дать тебе больше. Больше, чем рассказал, намного больше. Стоит только попросить — и я сделаю все. Каждая заминка — маленький шанс на освобождение. Но даже это сейчас не главное. Ганнибалу ещё ничьей крови не хотелось так сильно, как этого человека — безжалостно стрелявшего в него серебром, поймавшего его так просто, связавшего проклятыми ремнями с вшитой в них серебряной нитью, выбившего ему зубы, грубого, не верящего ни во что, кроме оружия. Ганнибал готов поклясться, что даже освящённые пули с ядром из переплавленного креста, ждущие своего часа у него в пистолете, ни на миг не заставляют его задуматься о чем-то божественном. И это восхитительно. Настолько восхитительно, что Ганнибал не знает, чего ему хочется больше — его крови или его целиком. — Уилл. Освободи меня. Позволь мне сделать тебя сильнее. Уилл вздрагивает, услышав своё имя. Резко делает шаг вперёд, схватив Ганнибала за шею, и сильно сжимает пальцы. Неожиданно больно — уже в третий раз. — Заткнись, проклятая нечисть, — шипит в лицо, и глаза его так близко, что можно разглядеть все капилляры на белках. Так близко, что Ганнибал видит зарождающуюся тьму у него во взгляде — красное, проступающее сквозь темную синеву. Уилл дышит ему в губы, сжимая пальцы у него на шее, хищно улыбается и быстро, одним резким движением проводит языком по его щеке. — Ты меня не получишь, дьявол. Его кровь — Ганнибал чувствует, как она пульсирует в его теле, такая горячая, такая сладкая. Слишком близко, слишком сильно желание попробовать хоть каплю. Чарующий, тяжелый аромат окутывает его, когда Уилл, отстранившись, делает надрез на ладони и высоко поднимает руку над головой. Обжигающая жидкость льется на лицо Ганнибала, и Уилл следит, чтобы ни капли не попало в рот. — Все, что тебе от меня светит. Последняя трапеза. Наслаждайся. Ганнибал слизывает языком его подарок — там, где может дотянуться, и пьянящая сладость заполняет до отказа. — Я твой хозяин, — говорит Уилл. Голос его слышится смутно и глухо, словно сквозь толщу воды, перед глазами плывет от металлического запаха крови, и Ганнибал не видит, как он уходит, захлопывая за собой дверь подвала, оставляя его одного. Предположительно — навсегда. — Ты ещё вернёшься, — бросает ему вслед Ганнибал, устало прислоняясь к прохладной стене. Облизывает окровавленные губы и с удовольствием слышит, как замирает вдали эхо шагов.