Черновики

Пухленькие губки, пухленькие щёчки, пухленькие пальчики. При виде Чимина весь фандом хором орёт: милашка. Хосок тоже орёт. Потому что губки-щёчки-пальчики перед глазами 24\7, а его всегда на милые вещи до поросячего визга тянуло. Поэтому он с завидным постоянством Чимина щупает и жмякает при каждом удобном и не очень случае. Сначала младший вежливо просит прекратить и смущается, тем самым подливая масла в огонь, потом решает игнорить, в надежде, что Чону наскучит. Спустя полгода хосочьих приставаний понимает, что тактика — дерьмо. Вот только мальчик он воспитанный и хёнов надо уважать. Даже таких приставучих как Хосок. Но всему приходит конец, и терпение Пака не исключение. Чимин откровенно заебался. Заебался отбиваться от Чона, когда тот буквально прилипал к нему после тренировки. Заебался одёргивать хосочьи грабли от своего лица. Остервенело дрочить в душе на эти самые грабли заебался ещё больше. Пак благополучно упустил момент, когда Хосок в поле зрения автоматически стал равен вспотевшим ладоням и сбившемуся дыханию, но вот первый стояк из-за его рук под футболкой (видите ли, «ты такой милый, когда смеешься, давай-ка тебя пощекочем») запомнился ярко. Потому что жизнь вот нифига к такому повороту событий не готовила. Ни Чимина, который от шока резко дёрнул локтем, ни, тем более, Хосока, которому, вышеупомянутым локтем, прилетело в нос. После этого старший на какое-то время прекратил свои поползновения в сторону личного пространства брюнета, но длилось счастье недолго, а меры по его возобновлению были слишком радикальными. Чимин мужественно терпел из последних сил. Но силы таяли с каждой секундой, поэтому любой физический контакт он старался пресекать в корне. Хосок усилий не оценил и начал со своими розовыми соплями лезть в два раза чаще. Вот видит бог, Чимин пытался. В том, что Чон сейчас лежит на полу танцзала с зажатыми над головой запястьями и разведёнными ногами, между которых устроился младший, виноват сам Хосок. — Чимин-и, ты чего? — непонимающе, с нотками паники в голосе, спросил старший, пытаясь подняться. — Хён, а я ведь просил оставить меня в покое, — в самые губы ответил Пак. — Ты сам виноват, что не послушался. Пока Хосок соображал, что ему делать или хотя бы как реагировать на такое поведение младшего, Чимин продолжал: — Знаешь как трудно мне было сдерживаться каждый раз, когда ты касался меня? Каждый чёртов раз мне хотелось прижать тебя к первой попавшейся стенке и трахнуть прямо там, — он сжал зубы на тонкой коже шеи и прошёл по месту укуса языком, — тебе просто везло, что всё время кто-то был рядом. На этих словах Чон прекратил все попытки вырваться, потому что да, знает. И как трудно контролировать себя, и как хочется разложить на каждой пригодной поверхности тоже знает. Теперь осталось выяснить почему это разложили его, а не он. Хосок опять перестал следить за происходящим из-за оглушительного разрыва шаблона, что Пак воспринял за оскорбление и больно укусил за ключицу. — Не смей отвлекаться, — и последовала дорожка поцелуев от ямочки между ключицами к уху. Одной рукой Чимин всё ещё держал тонкие запястья, а другой исследовал тело хёна, которое будто плавилось от его прикосновений. Хосок до невозможного чувствительный, сплошная эрогенная зона. Стоило лишь коснуться соска или поцеловать за ухом Чон тут же жалобно всхлипывал, стараясь сдержать стоны. — Хосок-а, взгляни на себя, — парень за подбородок повернул лицо старшего к зеркалу. Собственное отражение встретило его покрасневшим лицом, блестящими глазами и опухшими приоткрытыми губами. Чтобы не сгореть со стыда Чон быстро закрыл глаза. Чимин на это лишь ухмыльнулся и на самое ухо прошептал: — Милашка.