Вернись ко мне

Несмотря на день, в спальне было темно из-за плотно задёрнутых штор. Дадли спал на животе, раскинувшись на постели морской звездой и очень уютно похрапывал. Я несколько мгновений полюбовался его мощной фигурой, прикрытой простынёй в области ягодиц и принялся раздеваться, чтобы залезть к нему под бок, рискуя получить зуботычину вместо поцелуя. Из госпиталя меня выписали в два часа пополудни и то, что в это время он отсыпался после ночного дежурства в моём доме, а не у тёти Петунии, я посчитал хорошим знаком — есть шанс, что кузен меня простит. Пусть вначале отругает за безответственность и глупость, но простит, потому что я ему нужен. Нужен же? Нет, Гарри, сейчас совсем не время давать волю своим комплексам родом из детства! Забраться к нему под бок, прижаться и крепко обнять, как хотелось уже давно, я, впрочем, не успел — не до конца проснувшись, Дадли стремительным движением перекатился к краю кровати и вскочил на ноги, готовый к любой неожиданности. И только потом увидел меня со спущенными и наполовину снятыми штанами. — Заявился-таки! Герой! — фыркнул он, скрещивая руки на груди и холодно глядя на меня. Я вышагнул из штанов и пошёл к нему, чувствуя страшную неуверенность. Неужели нашим отношениям и без того не идеальным, вот так придёт окончательный конец? — Дад… Я не специально подставился, пойми, так вышло. Или Рон тебе ничего не объяснил? — Твой рыжий? Объяснил. Вернее, попытался это сделать. Сказал, что ты из-за своей работы чуть ласты не склеил, а едва пришёл в себя, сразу стал порываться вернуться сюда и упрашивать его со мной поговорить. Мы и поговорили. Напились, как свиньи и поговорили. А потом мне пришлось слушать его нытьё о несчастной любви и невозможности быть со своим белобрысым. Так себе развлечение. — Ты… Слушай, я не понимаю тогда в чём проблемы! Я дорожу нашими отношениями и вернулся к тебе даже раньше, чем того хотели целители, буквально сбежав из больницы. Рон же тебе всё объяснил… И вообще, это моя работа, и по-другому я вряд ли смогу жить, понимаешь? Я же со скуки сдохну, если попробую устроиться на кабинетную бумажную работу. Он провёл ладонью по коротко стриженному затылку, посверлил меня странным взглядом и широко улыбнулся совершенно безумной, полной решимости улыбкой, отчего мои внутренние органы буквально завязались в тугой узел от страха и плохих предчувствий. Кажется, пытаясь отстоять своё право на риск, я сильно перегнул палку, позабыв о том, что он такой же адреналиновый маньяк, как и я, вот только игрушки у него пострашнее моих. Да и шансов умереть где-то там, в горячей точке больше. Нет, ну не может же он всерьёз думать о том, чтобы вернуться на войну! Или всё-таки может? — Знаешь, Гарри, на меня тут недавно командир вышел и за чашкой чаю предложил мне присоединиться к отряду добровольцев для отправки на ближний восток или Африку. Хорошие наёмники всегда в цене, особенно те, кто не теряют голову и готовы вести за собой. Я сказал, что подумаю, но, как видно, думать тут не над чем. Мама с хорошим мужчиной встречается, у них всё очень серьёзно и дело продвигается к свадьбе, так что на родине меня больше ничего не держит. Ты главное тут не помри без меня, ладно? И всё-таки побег? Он снова бежит из Великобритании и на этот раз бежит от меня. Вряд ли мой отказ перестать рисковать собой послужил началом конца, скорее эдаким спусковым механизмом, ведь Дадли, судя по всему давно думал о возможном возвращении в зону боевых действий и я это чувствовал по его внутреннему напряжению. Но почему? Отчего именно он пытается убежать сейчас туда, в грязь, боль и потери, где всё намного проще и понятнее, чем здесь, в мирной жизни, где есть свои и чужие, а мир поделён на чёрное и белое? Неужели это побег от наших отношений? Или же от самого себя? Почему? Я прищурился, чувствуя злость и боль, и врезал ему, не ожидающему от меня такой реакции на его жестокие слова, под дых. Хотелось выплеснуть на него свои бурлящие эмоции, с которыми я не справлялся, причинить ему боль физическую, сравнимую с моей душевной болью, хотелось его избить, испинать и заставить чувствовать, хоть я и знал, что он мне этого не позволит. Дадли не будет стоять и молчаливо сносить мои удары, словно игрушка для битья — он на такое не способен. Дадли стремительно провёл подсечку и захват, но я угрём извернулся, не даваясь, и некоторое время мы молча сопя, кружили по комнате, изредка обмениваясь ударами. Всё-таки не зря я работал в Аврорате, где гоняли молодняк до седьмого пота, а он служил в спецназе. И там, и там здорово натаскивают людей, делая из них эдаких машин для обезвреживания противника и его устранения, если это необходимо. — Уезжаешь на очередную войну, значит? И от кого бежишь на этот раз, дорогой кузен? — злобно прошипел я, уклоняясь от удара и сам проводя атаку, пытаясь достать его ногой в живот. Магией пользоваться не хотелось, да и нельзя мне ещё было пользоваться магией — я не до конца восстановился от потери сил. — Ты о матери хоть подумал, герой? Что с ней будет, если она похоронку получит, подумал? А обо мне? — А что о тебе думать? Ты со своей работой раньше меня помрёшь, а я даже похоронки из вашего мира не дождусь — рылом не вышел, — огрызнулся Дад. Эти слова выбили меня в нокаут из моего и без того удивительно хрупкого чувства равновесия, как и яркое осознание того, что он прав: помри я — его и в самом деле не известят о моей смерти, ведь он не маг, а я сейчас, по сути, живу на два мира, что никогда не поощрялось. Больно! Почему всё обязано быть так? Дадли меня, застывшего в растерянности, быстренько скрутил и крепко прижал спиной к груди, бурно дыша, словно ожидая, что я начну вырываться. Не начну. Я полностью расслабился в его объятиях, чувствуя отчаяние и огромный страх его потерять. То, что между нами было вряд ли можно охарактеризовать, как «просто секс и ничего большего». Большее было и было, вопреки нашему прошлому, с самого начала. — Ты мне нужен. Очень сильно нужен, Дадли. Рядом и не только в постели — в жизни. Я не стану увольняться с этой работы, но обещаю тебе быть осторожнее. Я буду внимательно и придирчиво изучать повадки и особенности тех, с кем мне предстоит иметь дело, перестану быть настолько самонадеянным и больше не допущу оплошности подобной этой. Я стану очень осторожным, только не уезжай на эту не нашу войну. Прошу тебя, не убегай от нас, потому что я не могу потерять ещё и тебя так же, как потерял многих, кто был мне дорог. Не могу! — Гарри. — Да? — удивился я, поворачивая и поднимая голову, чтобы заглянуть в голубые глаза кузена. Он улыбается? Я сказал что-то смешное? — Замолчи, пожалуйста. И пойдём в кровать. — Дад, я серьёзно! — возмущённо зашипел я, чувствуя, как в мою задницу упирается стояк. Маньяк адреналиновый! И я сам ничуть не лучше. — Я слышу. Хочу тебя в своей жизни. Думаю, ты будешь очень неплохим приобретением, — почти мурлыкнул он, поглаживая меня по низу живота, не касаясь вставшего, просящего ласки члена и потираясь о мою задницу. — Особенно, если ты научишься благоразумию и перестанешь постоянно нарываться на всякую пакость, мимо которой ты никогда не мог спокойно пройти. Хочу в тебя, Гарри. Немедленно. Меня дико вело и уже хотелось согласиться абсолютно на всё, но война и его возможный побег на неё по-прежнему пугали просто до животного ужаса. Привязать бы его к этому миру канатами и запретить бы даже думать о войне, но Империус по-прежнему считается Непростительным заклинанием, да и моя совесть не позволит им воспользоваться и контролировать важного для меня человека. — Пообещай мне остаться. Пообещай больше не задумываться о побеге на войну, — попросил я, выгибаясь и потираясь задницей о его член. В кровать хотелось, хотелось оказаться заполненным им до отказа, ощутить наше единство, но не раньше, чем я получу обещание. Если получу. — Нет. Я не буду тебе ничего обещать. — Дадли! — Не буду. И не дави на меня. Никто не знает, как повернёт жизнь уже завтра. — Но сейчас ты останешься? — сдался я, не чувствуя себя удовлетворённым ситуацией. Он согласно кивнул и легонько прикусил мочку правого уха. — Куда я денусь от своего наркотика? Дай мне дозу себя. И, Гарри, сходи со мной во вторник к маме. Я развернулся в его объятиях и посмотрел на странно решительного кузена, понимая, что вряд ли это простая просьба прийти на семейный ужин. Он что, хочет открыться и сказать матери, что мы вместе? — Сомневаюсь, что тётя Петуния способна обрадоваться новости о том, что я совратил её мальчика, сбил с пути истинного, — мрачно усмехнулся я, потираясь подбородком о нежную кожу шеи, чувствуя себя очень неуютно. Идти никуда не хотелось. Дадли фыркнул. — Боишься? Мне кажется, что мама давно знает о наших отношениях. — А мне кажется, что нет. Иначе бы она выгнала меня из своего дома поганой метлой, щедро осыпав на дорожку проклятиями. — Ты плохо знаешь мою маму. И вообще кончай мандражировать, герой и пошли в кроватку. — Может быть, я предпочитаю кресло? Дадли расхохотался. — Обкатаем?