Вернись ко мне

Тётя Петуния, встретившая нас на пороге дома, выглядела, нарядной, счастливой и помолодевшей. Из гостиной доносилась негромкая мелодия семидесятых и перезвон расставляемой посуды, говорящие мне о том, что её таинственный ухажёр тоже будет присутствовать на тесном семейном праздничном ужине. А в честь чего, кстати, праздник? Ведь Дадли явно уже знаком с кавалером матери. — Гарри? — удивилась тётка, увидев меня рядом с сыном, но удивилась не сильно, словно для проформы, просто потому, что так положено, что наталкивало меня на странные мысли об её осведомлённости о наших непростых отношениях. Она и в самом деле знает? Я несколько нервно покосился в сторону Дадли и увидел на его губах немного напряженную, но искреннюю, полную облегчения улыбку. Несмотря на то, что он сам недавно мне утверждал, что она всё знает, похоже он ждал всего, вплоть до проклятий и указаний на порог с требованием не возвращаться, пока не образумится. — Мама. Пригласишь нас в дом? — Вас? Конечно, мальчики, проходите. Гарри, поможешь мне на кухне. Дадли, поздоровайся с Сэмом. — Мам… — Конечно, тётя Петуния, — согласился я, понимая, что разговора о нас всё равно не удастся, как ни пытайся — Дад только что по умолчанию представил меня, как своего парня — и, наступив ему на ногу, чтобы не вздумал возникать, я пошёл за ней следом. Кузен насмешливо фыркнул, но смолчал и пошёл приветствовать своего будущего отчима. На идеальной, почти стерильной кухне тёти Петунии пахло так, что у меня тотчас потекли слюнки, а от её внимательного, изучающего взгляда немедленно захотелось спрятаться, забиться в самую глубокую норку и не высовываться до самого вечера. Всё-таки не готов я к разговорам по душам с единственной кровной родственницей, никогда меня не любившей, да ещё с позиции виноватого. Странное дело, но именно виноватым перед ней я себя и чувствовал, хотя почему так выходило, мне было неясно, ведь мы с Дадли взрослые парни и выбирать, с кем хотим быть рядом нам, а не ей. Она сняла с себя чистый фартук — и как ей это удавалось? Когда я становился у плиты, мой фартук сразу же покрывался разнообразными пятнами от пищи — и присела на стул. — Значит, вы с Дадли всё-таки вместе? Недаром говорят, что первая любовь не ржавеет. — О чём вы? — удивлённо вытаращился на тётку, не понимая, что она имеет в виду. Первая любовь? Что-то я совсем не чувствовал его любви ко мне, когда жил здесь на летних каникулах. Скорее напротив. По всей видимости, у меня было настолько ошарашенное этой неожиданной новостью выражение лица, что она звонко рассмеялась, вмиг становясь почти красивой, и мне стало ясно, что в этой худой высокой женщине находили её мужчины. Её невероятно красит улыбка, превращая из обычной, не очень симпатичной женщины, в обращающую на себя внимание. И почему мне кажется, что, несмотря на стабильность и показушное благополучие, она не была так уж счастлива с дядей? Может быть потому, что я не припомню, чтобы она искренне смеялась, хоть и прожил в этом доме всё детство. — О тебе. Мой сын влюбился в тебя ещё в пятнадцатилетнем возрасте, но оказался не готов признаться в этом даже сам себе. А я всё видела и злилась на тебя и умершую сестру, считая, не появись ты в моей семье, с Дадли не случилось бы такого. Он не стал бы обращать внимания на парней. Потом в его жизни случился Артур, и мне пришлось признать, что мой сын, по меньшей мере, бисексуален, и лучше бы он выбрал тебя, а не того мальчика с пониженной социальной ответственностью. Нет, как она изящно она выразилась о том, что любовником Дадли оказался парень, не отказывающий никому. Хотя, описанию самого Дадли этот самый Артур вполне соответствовал и кузен явно его не идеализировал. Мальчик-ромашка значит? — Меня? Нет, тётя Петуния, на тот момент я вряд ли способен был не посчитать это издевкой и ответить ему взаимностью. Моя голова тогда была забита совсем другим, да и Дадли вёл себя по отношению ко мне, мягко скажем, не самым лучшим образом, — улыбнулся я. Тётя кивнула. — Может быть это и к лучшему. Хотя, я вряд ли когда-нибудь сумею простить Вернона за то, что он выставил нашего сына за дверь, запретив возвращаться домой, пока не поумнеет и перестанет позорить наше имя. Я так и не смогла принять это решение мужа, ведь, будь он тогда менее предвзят, Дадли не пошёл бы в армию и не попал… Откровения тёти прервал объявившийся на кухне Дад, явно подслушавший часть нашего разговора и выбравший этот миг, чтобы войти. У меня отчего-то складывалось впечатление, что он привёл меня сегодня в отчий дом не только для того, чтобы объявить матери о наших отношениях и, возможно, проверить будущего отчима на толерантность, но и для того, чтобы я мог услышать то, о чём он сам открыто говорить пока ещё не способен: в жизни я ему всё-таки нужен. Как и он мне. — Где вы пропали? Помощь нужна? — Хлеб отнеси, — попросила тётя, вставая, и несколько смущённо принялась подправлять идеальную причёску. Он подошёл к ней и аккуратно обнял, вопросительно заглядывая мне в глаза. Я чуть приулыбнулся беспокойству, кивая. Всё в порядке. Меня не съели, не прокляли и не погнали из дома поганой метлой — мы просто мирно побеседовали и я услышал всё, что мне было надо услышать. — Ты у меня самая лучшая и самая красивая. Не сомневайся в этом. — Ох, Дадли! Скажешь тоже! — Не сомневайся. Спасибо, мам. И он вышел с кухни, подхватив корзинку с нарезанным хлебом и оставляя нас с тёткой ненадолго наедине. — Знаешь, Гарри, не стану тебе врать, ты, конечно, далеко не тот человек, которого я хотела бы видеть со своим сыном, но лезть в вашу жизнь и пытаться найти для Дадли хорошую женщину я не стану. Во-первых, мой сын не простит мне вмешательства, а во-вторых, ты ему нужен. Именно ты и это не блажь. — Даже не знаю что сказать, — растерялся я подкупающей честности. Нет, не скрою, слышать о том, что меня не одобряют, было неприятно, но я и не ждал одобрения: она итак повела себя со мной мягче, чем я того ожидал, когда шёл сюда. Она отрицательно покачала головой. — Ничего не говори. Пойдём к Дадли и Сэму. *** Обед, плавно перешедший в ужин, прошёл превосходно и зажигательно. Самюэль Керр оказался весёлым и очень лёгким в общении мужчиной лет сорока пяти, адекватно воспринявшим то, что сын его избранницы предпочитает парней девушкам. Высокий, подтянутый, совершенно лысый и загорелый от работы на свежем воздухе, он работал на стройке и совершенно ничем не напоминал дядю Вернона, и одно это заставило меня вздохнуть немного свободнее. Сделав предложение руки и сердца зарумянившейся от удовольствия тёте Петунии, Сэм попросил благословения Дадли, а потом они долго танцевали под негромкую музыку их молодости, открываясь с новой, неожиданной стороны. Я никогда не думал, что моя родственница умеет так красиво танцевать, ибо с дядей они не танцевали никогда, даже по большим семейным праздникам. Красивая пара. Ими хотелось любоваться со стороны. Внезапно. Я никогда не считал тётю красивой. Мы проговорили обо всём на свете, не загоняя себя в рамки, и даже я неожиданно ощутил себя полноценным членом этой семьи, что было для меня в новинку. Меня иногда как-то остро подводило ощущение реальности и тогда мне начинало казаться, что всё это не более, чем сон и я грежу, попав под какое-то особо заковыристое проклятие, но Дад постоянно находился рядом и не давал мне окончательно потерять связь с реальностью, наверняка понимая, что некомфортно находиться в этом доме на празднике родных по крови людей. В общем, выслушав решительный отказ кузена на предложение тётки остаться и заночевать здесь, я вздохнул с огромным облегчением. Мне сейчас как воздух был необходим побег из Литтл Уингинга домой, где можно открыто и без стеснения прижаться к Дадли, успокоить свои расшалившиеся нервы, а потом оказаться под ним с членом в заднице. Но вначале сбежать, прижаться и поговорить. — Аппарируй нас, Гарри. Оказавшись посреди холла, я крепко обнял кузена и заглянул в светлые, улыбающиеся глаза, не видя в них даже тени сомнений, чего опасался. Всё-таки я ему и в самом деле нужен в этой жизни, а значит стоит отбросить и окончательно позабыть о собственной неуверенности в себе. В нём я, как-то ни странно, перестал сомневаться раньше, как и в своих чувствах к нему, а вот в себе сомневаюсь до сих пор. — Значит, ты меня любишь с пятнадцати лет? — лукаво улыбнулся я, прижимаясь крепче. — Почему сам не сказал о своих чувствах? — А надо было? — Надо. Для меня это очень важно и нужно. — И тогда тоже было нужно? — не поверил Дадли, поглаживая меня по плечам, спину и ягодицам. Я отстранился, чтобы посмотреть ему в глаза, но он удержал меня на месте и поцеловал в нос. — Дад? — Я тогда сам себя готов был сожрать, не способный принять и смириться с чувствами к тебе, а ты что-то говоришь о признании. Да и тебе моя любовь в то время была не нужна. У тебя были несколько другие интересы. — Тогда не нужна, — согласился я, представляя себе подобную картину маслом. Меня тогда ещё девушки интересовали больше, чем парни, и я надеялся, что после победы над чудовищем буду жить самой обычной семейной жизнью. — Зато необходима сейчас. Люби меня, Дадли, люби меня сильнее и крепче, и не сомневайся в себе, во мне, в нас. Ты мне нужен. Пойдём в спальню. — Перемести нас туда, чудо. Ты, наверное, приворожил меня к себе. Я рассмеялся и поцеловал его в губы, вкладывая в этот поцелуй всю свою нежность, страсть и страхи. Всё-таки мои комплексы неполноценности родом из недолюбленного детства, давали о себе знать в самое неподходящее время, выливаясь в страх потери и сомнения в собственной нужности. С этим надо бороться и победить, но пока они оказывались сильнее меня. Любовь, как панацея против детской травмы? Ведь, если верить Дамблдору, именно любовь самая мощная сила на земле. И пусть самому директору я давно уже не верил, пережив обман и жертвы многих для искупления его ошибок прошлого, в любовь верить хотелось, как и в то, что я достоин этой любви. — Это взаимно. Держись.