Мертвые сказки

      Темнота. Кромешная темнота вокруг, в которой не разобрать ни единого очертания вроде бы знакомых еще с детства улиц. Блеклая луна, проиграв сражение, растворилась в тяжелых комкообразных облаках, перестав давать даже ту минимальную освещенность, которой так не хватает в этот поздний час. Фонари, словно сговорившись, погасли одновременно, и теперь не представлялось никакой возможности разобрать, что за силуэты скрыты по сторонам от вымощенной плиткой неширокой дорожки, углубляющейся в парк и крошащейся прямо под ногами, осыпаясь мелкими камнями, затрудняя движение, что в столь неприглядных условиях становится настоящим издевательством. Ветер таскает по влажной траве все еще не сгнившие с осени листья, весной даже не пахнет, скорее воняет смрадом города, гарью прокопченных улиц и ужасной сыростью, продирающей тебя до костей. Хочется поскорее оказаться в тепле, включить все освещение, что имеется в доме, дабы прогнать не стихающее чувство опасности, но для этого необходимо добраться до того самого дома.       Реагирую на каждый шорох, на шелест оставленной на скамье газеты, теперь слетевшей на землю, промокшей и облепившей ствол старой березы, на свист ветра над головой и мерзкое лязганье, дать характеристику которому не могу, так же, как и определить, кто является родоначальником этого раздражающего и не на шутку пугающего звука. Сильнее зарываюсь в ворот толстовки, тяжело дыша ртом и выпуская белые облака пара. Вдалеке слышатся шаги... За гулом непогоды их почти не слышно... Наверно, накручиваю себя - вокруг ни души.       Никогда не думал в свои двадцать три, что обычная прогулка через парк, дабы сократить расстояние до дома, превратится в мой личный кошмар. Хотя... кого я обманываю? Нехотя вынув руки из кармана, прикуриваю, крепко затягиваясь.       Темень ночи и живой испуг вызваны вполне объяснимым стрессом. Все это продолжение того бардака, что скопился в моей голове, а если прибавить к этому расшатанные нервы, слетевшую психику и обрушившуюся почву под ногами, то вполне объяснимо, почему я в уже привычной темноте стал видеть нечто таинственное и пугающее, заставляющее волосы вставать дыбом от каждого скрипа, а плечи подергиваться мелкой дрожью, после прихода которой спина обливается холодным потом. Плохо. Тошно. Еще и сгустившийся мрак мешает сосредоточиться и вынырнуть из липкого болота паники. Беспокойно оглядываясь по сторонам, прибавляю шаг. Сознание как назло подкидывает картинки жестоких убийств, совершаемых, как правило, именно в этот час и при схожих обстоятельствах, щедро делится сводками из новостей, добавляя ужаса происходящему, и к тому моменту, когда вижу свет от фонаря на остановке в конце улицы, готов сорваться на бег, лишь бы уже хоть сколько-то согреться в свете искусственного солнца.       Убираю руки в карманы, выплевывая отсыревший бычок в траву, замерзшие колени едва гнутся, но ускориться хотя бы немного все же выходит, на ходу убеждая себя, что причина моего "бегства" - адский холод и усталость от тяжелого трудового дня. Но это только доводы, которым не верю даже я. Давно перестал верить, что, улыбаясь утром на работе коллегам, показываю истинного себя, что, здороваясь с продавщицей в магазине, искренне благодарю ее за покупку, а выполняя поручения шефа, действительно желаю поскорее выполнить возложенные на меня обязанности, потому что это мой долг, а не потому, что желание, чтобы от меня все отстали, настолько нестерпимое, что я готов даже работать, лишь бы меня оставили в покое все и дали хоть немного побыть один на один со своими мыслями. Этого не происходит. Люди продолжают напирать, интересоваться, как я, как себя чувствую, как там дела с оформлением наследства, и вообще, не желаю ли я поделиться переживаниями с ними. Нет. Не желаю. Вся их напыщенность и неискренность режет тупым лезвием по и так не зажившим ранам, зачастую так сильно, что почти ощущаю, как по диафрагме стекает сукровица, марая меня изнутри. И это уже не злит, это перманентно бесит, настолько, что приходится ломать себя, дабы убедить - бить людей нельзя, даже если они этого выпрашивают, даже если заслуживают, даже если этого пиздец как хочется и почти физически необходимо, как дышать, как воздух.       Без оставленной на работе шапки волосы промокли от мелкого моросящего дождя, облепили лицо; стекая холодными каплями к шее, вода раздражает кожу, и с трудом удается не трястись от холода. Адский день, который, кажется, не планирует заканчиваться.       В какой-то момент, начало которого благополучно пропускаю, все меняется. Меняется так кардинально, что приходится остановиться посреди дороги, оглядеться по сторонам и в конце-то концов уже признать, что ты спятил. На двадцать четвертом году жизни вас, Арсений, посетила шизофрения, а в пору весеннего обострения буйным цветом зацвела паранойя.       Первое, что бросается в глаза, это свет. Он блеклый, и его появление почти незаметно. Скорее, усиленная освещенность свидетельство легкого поворота выключателя, добавляющего резкость, как в старом кинескопном телевизоре. Засмотревшись на гаснущий фонарь, служивший мне долгое время маяком в темноте, резко опускаю взгляд, брезгливо отпрыгивая в сторону, когда подошвы кроссовок начинают увязать в темной субстанции, более густой, чем грязь, но что это именно - никак не удается разглядеть. Дорожка, по которой я шел, просто перестала существовать, так же, как и дальнейшее понимание происходящего.       Ветер стих, словно останавливая время. Сердце бешено забилось в груди, чтобы в следующий момент рухнуть вниз и на какое-то время сбить дыхание. Спина давно уже промокла от пота, пальцы закоченели, и если бы я не сжимал так сильно кулаки, то поверил бы, что руки покрылись коркой льда.       Широко распахнутыми глазами смотрю перед собой: где еще совсем недавно светил фонарь, теперь там... могила. Обычная серая неприметная могила, среди парка, прямо посреди дороги, как будто так и должно быть, и это не я спятил - это наши дизайнеры-флористы решили так разнообразить культурное наследие парка, и я бы даже не удивился, все равно хуже гор мусора вокруг предполагаемых мусорок, залежей окурков посреди детских площадок и шприцов прямо на лавочках быть уже вряд ли что-то может, я бы поверил, правда, если бы не узнал ее.       Серый крест, овал с фотографией в тусклых коричневых тонах, даты рождения и смерти наизусть запомнил, и вряд ли когда забуду и смогу без содрогания вспоминать день, что сейчас парой цифр смотрит на меня. Тонкая оградка по контуру, земля еще сырая, высоко поднятая в свежий холм. Тяжело. Становится физически тяжело стоять, все силы уходят мозгу, чтобы он хоть как-то на холостых продолжал работать и не впускал в мою голову безумие, даже намека мне не давал, что я должен верить в то, что вижу.       Это было только начало...       Не страшно, когда сердце отказывать начинает, не страшно, когда вставший в горле ком дышать мешает, не страшно, когда от паники глаза слезятся и по-детски хочется убежать, грудак давит, под ребрами пламя разгорается, отчего тело бросает в жар - все это не страшно. Страшно видеть, как в недавно зарытой могиле, в холме, что сам помогал накидывать, часть земли, что ближе к кресту, обвалилась вовнутрь, и тебе страшно представить, что там, под слоем грязи, в этой дыре, под проломившейся крышкой гроба может твориться. Ты смотришь в эту пустоту, подходя ближе на негнущихся ногах, тебе хереет сильнее, почти до тошноты, до паники. А еще боль, та не пройденная, не пережитая боль утраты, которая только начала притупляться и формировать тебя нового, сейчас взорвалась в голове, и уже слабо чувствуешь слезы на щеках, слабо веришь во все происходящее, но ты идешь вперед, потому что твердо уверен, что такого не должно быть.       Встав перед крестом, хочу сказать очень много, все то, что не удалось произнести, когда еще мог, когда должен был. Присев на корточки и пошатнувшись от слабости, впиваюсь пальцами в сырую землю, сгребая комки грязи в горсть, и, сжав ее так сильно, что под ногтями стало больно, кидаю ком прямо туда, в пустоту образования, всхлип свой слышу уже после, когда, второй рукой оперевшись о землю и поскользнувшись, начинаю заваливаться вперед, теряя опору. Кричу! Утягиваемый вперед не чужими силами, а собственной глупостью. Кричу! Срывая голос. От шока все внутри замирает.. Вдох... Падаю вниз.       Туда.       Прямо в яму обвалившейся могилы, откуда за доли секунды понимаю - выбраться не смогу.       Умру.       От разрыва сердца, от съехавшей крыши, от страха - перестану быть. Банальная констатация факта. Реальный взгляд на нереальное происходящее.       Еще помню тяжелый трупный запах, сырую землю, измазавшую мне лицо, расцарапанные ладони и горечь земли во рту - отключаюсь.       В себя прихожу тяжело. Ощущение, что принял не слабую хапку, после отключился часов на шесть, за время которых меня методично пиздили со знанием дела, чтобы максимально болезненно, а потом сбросили в сточную канаву... Вот на канаве мой мозг и начинает реактивно трезветь. Во рту ни грамма перегара, разве что горечь, и ни капли влаги. Тело простреливает болью, рука неестественно завернута назад, правая нога согнута в колене, а на бедре ушиб; от места удара разносится по всей коже такая пульсация, что чуть ли сам не вибрирую вместе с ней.       Темно. Сыро. И отвратно воняет то ли свалкой, то ли захолустьем... впрочем, все возле той же свалки.       Открывать глаза не хочу. Организм бунтует, отказываясь подвергать сознание такому шоку, все еще свежи воспоминания, куда я падал, и даже не важно, что быть этого не могло, по причине полнейшего бреда произошедшего. Но я верю. Чувствую. Поэтому крепче зажмуриваюсь, делая неглубокие вдохи пересохшим ртом, и прислушиваюсь.       Постепенно мир вокруг наполняется звуками. Точнее одним. Голосом. Мягким и в то же время глубоким, почти юным или, быть может, наоборот, принадлежащим кому-то очень мудрому, хотя насмешка в нем немного отвлекает, но так спокойнее. В просыпающемся мире и этом гуле мне спокойно. Значит, не один. Значит, помогут. Или это звон в моей проломленной раскалывающейся голове и я окончательно спятил? Знаете, не страшно обнаружить себя в пустой палате, привязанным к изголовью кровати тугими бинтами. Страшно осознать, что ты действительно спятил.       - И нахрена ты это сделал? - назойливо хрипит над ухом некто второй, дергает меня за штанину, царапая ногу даже через джинсовую ткань. Хочется поежиться, аж спину сводит, но боюсь даже вздохом показать, что пришел в себя. За пульсацией боли в голове иногда пропускаю слова, но все-таки стараюсь слушать внимательнее.       - Вот кто тебя просил? - не унимается Некто.       - Это вышло случайно, - оправдывается мое успокоительное, но по нескрываемой усмешке могу предположить, что случайности тут не больше, чем в строительстве двухсотэтажного небоскреба.       - Случайно - это когда споткнулся о твой вездесущий хвост, а это намеренно, запланировано и эгоистично! - Собеседник повышает голос, делая его более стервозным - это отталкивает. Уже чувствую, что этому Некто я неприятен, собственно, как и он мне, автоматически.       - Это не мои происки, - не уступает оппонент, осторожно, даже бережно убирая с моего лба влажные пряди. От топота чужих ног совсем рядом болью взрывает голову, лучше бы уж совсем оторвало, чтобы не мучиться, чем так. Начинает тошнить. - Я понятия не имею, как он оказался здесь...       - ОН?! - приходится зажмуриться от ультразвука, оглушившего сразу обоих. - Это еще и мужик?!       - Не проверял, - язвит ему оппонент, приподнимая меня и расправляя мою руку. Стало легче. За что моя ему благодарность. - Но если это баба, то либо она переболела чем, либо реально хреново выглядит. - Второй прыскает со смеху, а я решаю скорее приходить в себя, дабы поставить эту крезанутую парочку на место.       - Почему сейчас, Чешир? Почему, блядь, именно сейчас?       - А ты думаешь, будет более худший момент? - Явная издевка в голосе настолько мягкая, прикрытая улыбкой, что не режет слух, а скорее ласкает его, тонким лезвием проходясь по самолюбию. Складывается ощущение, что здесь (только где - здесь, я пока затрудняюсь ответить), все не слишком радужно. - Или ты предлагаешь мне его повторно скинуть и посмотреть, как его мозги растекаются по земле, вывалившись из проломленного черепа, а кишки, смешавшись с остальными органами и превратившись в жижу от невозможности найти иной выход, выходят естественным путем через все имеющиеся в теле отверстия?..       - Фу.       - Тогда не пизди и помоги привести его в чувство, - совершенно по-звериному шипит мой спаситель, и я все-таки решаю открыть глаза.