Мертвые сказки

      К тому моменту, как мы выбираемся из пещеры, я уже плохо ощущаю свои ноги. Бежать по камням и болотистым лужам с непривычки довольно сложно, а если прибавить к этому общее паскудное состояние, то картина вырисовывается совсем уж нерадостная.       Ботинки увязают в вязкой жиже, и едва поспеваю за моими спутниками, двигающимися куда более грациозно и бесшумно, нежели я. Под неподъемными подошвами что-то истошно пищит, изредка врезается в ноги, силясь укусить, и иногда у этого «нечто» это даже получается. Когда же наступаю на пищащие комки, то они с мерзким хлюпаньем лопаются прямо под ногами, но я отчаянно заставляю себя не думать о том, что это может быть. Никогда бы не подумал, что буду мечтать о встрече с обычной крысой, нежели с тем, что в темноте рассмотреть не выходит.       Стены пещеры мелькают так быстро, что не выходит точно определить, куда мы бежим: вперед, назад или уже по потолку. Все мысли сводятся к тому, чтобы оставаться в сознании и позорно не обмякнуть в чужих руках, доверить свою жизнь которым не могу, а значит, валяться мне здесь, пока мое тело не разорвут те твари, от которых спасаемся бегством.       Стараюсь не думать, что эти два чудика вполне могли с большей прытью удрать быстрее, но по каким-то своим причинам продолжают тащить меня на себе, не произнося ни звука.       Как вылетаем из норы — как всегда, пропускаю. Лишь задрав голову, обнаруживаю над ней забитое серыми тучами небо и краешек обкусанной луны, виднеющийся слева от нас.       — Мужики, — хриплю я, когда эти двое замедляют ход, но не останавливаются полностью, продолжая топить в сторону леса. — А не кажется ли вам, — голос сел от быстрого бега и усталости; глотаю окончания слов, не уверен, что они расслышат меня, — что в оригинале все было немного иначе?       Как еще я могу охарактеризовать то, что вижу? Не иначе, как стоп-кадр из фильма ужасов. Все в серых мрачных тонах, кривые, изломанные деревья корявыми ветвями тянутся к нам и норовят выткнуть глаза, Кролик раздражено шипит, уворачиваясь от мелких сучьев, когда те цепляют и безжалостно рвут его камзол, Кот рычит не менее радостно, свободной рукой прижимая к боку пушистый, но уже изрядно потрепанный хвост. Над виднеющимися по сторонам холмами туман стелется, покрывая их густой вязкой дымкой, скатываясь тонкими ручейками к нашим ногам, вселяет чувство опасности, от которого невозможно отделаться.       Колючая серебристая трава путается в ногах, словно намеренно не пропуская нас дальше, ветра нет, его совсем нет, и это затишье… Время остановилось.       — Такой взрослый, а все еще веришь в сказки? — усмехается Кроль, удобнее подхватывая меня и вновь срываясь на бег. От него исходит убийственно нежный аромат лаванды, и это никак не вяжется с его кровожадной рожей.       — Я вообще мало во что верю, но своим глазам привык доверять, — шиплю в ответ не хуже змеюки из потревоженного гнезда, — а вижу я беспросветный пиздец и уныние, очень схожее с… даже не знаю с чем, но мне тут определенно не нравится.       — Не нравится, — Кролик резко тормозит и выпускает меня, каменея лицом. Висну всем весом на Чешире, тот, не рассчитав силы, теряет равновесие, и оба мы сваливаемся на землю. Больно раню ладони о колючую, как сталь, траву, коленями увязаю в грязи, пропитавшейся через джинсы и смешавшейся с выступившей из разбитых коленей кровью — больно. — Можешь смело разворачиваться и двигать в обратном направлении, я все равно время долго удерживать не смогу…       — Что удерживать? — не понимаю я, отлепляя расцарапанную рожу от кошачьей груди.       — Время, малыш, время, — вторит закипающему Кролю кот, садясь вместе со мной, чуть отстраняя за плечи, и, резво поднявшись и не обращая внимания на комьями висящую на нем грязь, помогает подняться мне.       — Это как? — не сдаюсь я, пытаясь отдышаться хоть немного, пока выдался такой момент.       — Это молча или вприсядку! — Глаза белобрысого опасно вспыхивают. — Или ты думал, что просто так свалился в чужой мир и сразу стал его частью? — Киваю. А как еще-то? — Ты просто сказочный долбоеб!       — Кроль, время, — спокойно напоминает ему Кот, вцепившись в мое запястье, и тащит на буксире за собой, повторно оплетая хвостом мою поясницу.       — Ты никогда не станешь его частью, — не унимается взбесившаяся зверюшка, но все же подныривает мне под руку и вновь срывается на быстрый шаг, — потому что изначально не был тут рожден. Все, что ты можешь — это, имея амулет одного из местных, оставаться здесь, пока тебе это будет позволено или пока тебя не убьют, в конце-то концов.       — Полегче, белый, — обрывает его Кот, первый заходя в лес, и теперь ступает куда осторожнее.       Он движется почти бесшумно, впереди нас; кончиком хвоста оплетя мое запястье, щекочет кожу, но так легче дышать, и я не уверен, что смогу объяснить, как чужая шерсть может делать легче… почему так. Трава под ногами почти в полметра, что в ней — не знает никто; деревья плотными рядами срослись между собой и не дают возможности разглядеть что-то дальше своего носа, а без конца попадающиеся на пути кусты терновника рвут все, что попадается под них, оставляя на память после нас лоскуты одежды и капли подсыхающей крови, повисшей на голых сучьях. Успеваю только прикрывать ладонью глаза.       Все настырнее подступает паника, все сильнее хочется закрыть глаза, но боюсь даже моргнуть, упустить из поля зрения хоть мизерную деталь того, что может меня убить. Сердце в груди колотится и того и гляди проломит грудак, от частого сухого дыхания болит вся грудина, а пить хочется, как никогда не хотелось, даже с самого жуткого бодуна. А еще тишина. Кромешная, пугающая, заполнившая все собой, до звона в ушах — она давит неимоверно, поэтому я даже рад, когда Кроль продолжает делиться своими умозаключениями, касательно моего здесь пребывания.       — Все, чем ты являешься — это отрыжка твоего мира, сплюнутая к нам. Я понятия не имею, как ты тут оказался, еще больше не ясно, зачем Чешир тебя поймал, — на ухмыляющегося нам через плечо кота был брошен многозначительный взгляд. Задержавшись глазами на его бедрах, спотыкаюсь, но равновесие все же удается удержать.       — Ничего не бывает случайно, — сообщает ушастый, придержав меня под локоть, когда почти заваливаюсь на землю, перебираясь через поваленный бурелом.       — Именно это и настораживает, — спокойно сообщает Кролик, притормаживая возле густых зарослей ив. — Идеи есть? — обращается к Коту.       Тот, ухмыльнувшись в своей излюбленной манере, тает у меня на глазах, мерцнув напоследок улыбкой, я все-таки оседаю на землю, крепко сжимая колени пальцами, и лишь когда чувствую естественную боль в ранах, отпускаю их. Становится легче. Совсем немного.       Пару минут не происходит ничего, разве что белобрысый на глазах теряет весь свой боевой настрой, озирается по сторонам и бледнеет еще сильнее, если такое вообще возможно.       — Плохо? — интересуюсь учтиво, вставая рядом, что дается с титаническим трудом.       — А тебе? — язвит в ответ, разглядывая меня. Согласен, так «пиздато» я еще никогда не выглядел.       — Ты всегда такая тварь?       — А ты всегда такая заноза в заднице?       — Хорош любезностями обмениваться, — Кот появляется прямо за мной. К своему позору, вскрикиваю от неожиданности и вздрагиваю всем телом. Вот действительно — кот на мягких лапах, захочешь — не услышишь. — Время поджимает.       Мы протискиваемся сквозь шершавые стволы по очереди. От сгнившего дерева исходит едва слышный гул, похожий на плач, но стараюсь не думать об этом, стараюсь вообще не думать, любая моя попытка что-то понять заканчивается крахом и полным поражением перед окружающей действительностью. В этом месте все законы логики не работают или их попросту нет. И чем быстрее я это пойму, тем легче будет освоиться мне.       Вырвавшись из плена леса, оказываемся сразу посреди пустой улицы времен века семнадцатого, скорее всего, Англия, хотя… утверждать не возьмусь.       — Не оборачивайся назад, — приказным тоном осведомляет меня Кот, жестко перехватывая за шею и не давая обернуться. Желание оглянуться становится навязчивым, с каждым шагом оно усугубляется, взгляд бешено мечется по покосившимся каменным строениям с заколоченными ставнями и лишь изредка останавливается на пустых глазницах выбитых окон заманивающего нас дома, со скрипом приглашающе покачивающего дверью.       — Борись, — просит Кроль, смело вышагивая перед нами. — Назад посмотришь и навсегда останешься «там» без возможности найти выход.       — Как это?       — Тебя сожрет время. Увы, но здесь оно сошло с ума и не подчиняется мне, поэтому шевели жопой, нам надо добраться до дома как можно скорее.       Киваю, ускоряя шаг. Серая, местами выбитая до земли мостовая — как полоса препятствий, ноги заплетаются, и каждый шаг, как подвиг. Но я иду. Не из-за них, не потому что сказали, а потому что сам этого хочу. Стоит только остановиться на мгновение, и все замирает вместе с тобой, умирает, перестает быть, и волосы дыбом встают на загривке; чувствую эти перемены частью себя.       На протяжении минут десяти нашей ходьбы, петляний по узким улочкам, где нам не встречается ни единого прохожего, я все время слышу скрип, словно проржавевший флигель раскачивается в ветреную погоду.       — Слушай, парень, — несмело начинает Кот, но слова его съедаются в очередном скрипе, а после и вовсе теряют смысл.       Это было то, что я не хотел бы видеть и, более того, не желал этого никому. На домовой вывеске, какие были раньше частым украшением уличных кондитерских или бакалей, прямо на металлической табличке с истертыми временем буквами… висело тело. Точнее, уже скелет, изъеденный голодным вороньем, в рваном, некогда голубом платье с серым разорванным кружевным фартуком, лохмотьями свисающим по костям. Кости рук и ног ненормально изломаны, шея свернута так, что череп со все еще несколькими оставшимися прядями непонятного цвета волос завалился назад… Выдох комом в горле — не продохнуть. Страхом и отвращением заволокло сознание, выставляя защитный барьер и не давая мозгу спятить, в желудке все подвело и ком желчи горечью осел на нёбе. Взгляд буквально прилип к покачивающемуся скелету в изуродованном тряпье, его не удавалось отвести, так же, как и успокоиться, хотя умом я и понимал — следует взять себя в руки. Прямо сейчас. Пока еще могу.       — Что за нах? — не своим голосом интересуюсь сразу у обоих, растирая ладони, замерзшие до онемения. Быстро смаргиваю, снимая оцепенение, но не помогает ровным счетом ничего.       — Это? — Кроль встает передо мной, почесывая влажный лоб под челкой, вид у него довольно странный, и не разобрать: то ли он посмеяться хочет, то ли действительно подбирает правильные слова. — Это — Алиса, — все-таки выдает несмело, и с моих губ непроизвольно слетает смешок.       — В сказках ее рисовали немного иначе, — разглядываю поверх белобрысой головы пустые глазницы черепа. — Приболела? — Не хочется язвить, но в душе разгорается пожар несправедливости. Несправедливости этого мира и каждого живущего здесь.       — Нет, — перебивает мою нарастающую истерику Кот, разворачивая меня за плечи и утаскивая в первую открытую дверь. Попытка вырваться и убежать как можно дальше от этого места оборвалась железной хваткой Кота. Как личное предательство — ноги отказываются слушаться, иду, как марионетка, за ним, без возможности высвободиться. Собственное бессилие злит.       — Она упала в нору, — продолжает Кроль, следуя за нами и, поднявшись по скрипучей лестнице на второй этаж, золотым ключиком открывает тяжелую деревянную дверь, пропуская нас вперед. Вспомнил все извращенские анекдоты про Пиноккио, ужаснулся своей неадекватности. — Поломалась вся и, конечно, не выжила. Тебе повезло больше, тебя поймал Чешир.       — В прямом смысле поймал? — Кот кивает, я тяжело выдыхаю, присаживаясь на что-то мягкое, куда меня легонько подталкивают. Кот зажигает свет (самый обычный свет! а не кажущиеся более логичными масляные лампы или свечи), тут же отслеживаю простенькую обстановку с мебелью совдеповских времен и окончательно перестаю анализировать увиденное.       — Как такое допустили? — Кот стаскивает с меня кроссовки, толстовку и подталкивает к двери прямо по коридору. — Она же почти ребенок была…       — Приведи себя в порядок, я обработаю раны, потом пожрем чего-нибудь и все обсудим. Не возражай, — просит с мягкой улыбкой Кот, когда я пытаюсь взбрыкнуть, и поздно понимаю, что хотел самым истеричным образом начать орать. — Приди в себя, парень, а там поговорим. Нам тоже переварить надо.       Кот уходит в сторону второй двери, Кроль семенит за ним, а я иду куда послали, к счастью, помещение оказывается ванной комнатой, такой же советской, как и все здесь, с белой, посеревшей от времени мелкой плиткой, выкрашенным в рыжий полом и крохотной ванной с осадком ржавчины на дне. Не задумываясь, а действуя на автопилоте, срываю одежду, быстро принимаю душ, закутавшись в старое полотенце, пахнущее тиной, сижу на бортике ванны, за неимением зеркала могу только предположить, как сейчас выгляжу. На шее поверх армейского жетона висит на тонкой цепочке крохотный брегет. Раскрыв часы, даже не удивляюсь, видя, как стрелка отмеряет обратный ход. Несколько минут туплю на циферблат, следя, как стрелка перепрыгивает с часу на час, а секундная и вовсе замерла на пятнадцати минутах.       — Это минуты, когда ты должен был умереть, — поясняет Кроль, закрывая в моей руке часы и опуская их свободно болтаться на шее, — а вторая стрелка еще не знает положенный для смерти час, поэтому и не показывает правильное время.       Киваю ему, как болванчик, соглашаясь. Принимаю из маленьких рук стопку вещей, надеваю, не глядя, благо, шмотки приходятся впору, и следую за ним на импровизированную кухню.       Чешир, одетый в мягкий облегающий тело костюм, кажется еще более миниатюрным, вымытый и высушенный хвост пушится от каждого покачивания, а небольшие сиреневые ушки с рыжими полосками опущены вниз, что свидетельствует о задумчивости их хозяина. Он не улыбается, и это чертовски ему не идет.       Достав аптечку со знакомыми мне йодом и перекисью, садится передо мной прямо на задницу, меня усадив на скрипнувший табурет, закатывает штанины спортивных брюк и с невозмутимым лицом обрабатывает раны, которые уже не болят, вообще ни черта не чувствую.       Кролик морщится при виде крови, Чешир напевает себе под нос на незнакомом мне языке, а я тупо пялюсь, как его тонкие пальцы, перепачканные йодом и кровью, порхают по коленям, обрабатывая раны и почти не причиняя боли.       — Спрашивай, — предлагает он, расправившись с коленями и приступая к моим сбитым рукам. — Думаю, у тебя накопились вопросы.       Кроль чему-то усмехается, достает из шкафчика бутылку «Беленькой», наполняет три мутных граненых стакана наполовину, рядом ставит тарелку с вареной остывшей картошкой и несколько кусков хлеба.       — Есть закурить? — возвращаюсь к наболевшему.       Он, порывшись в шкафу, кидает на стол пачку Мальборо и коробок спичек. За неимением пепельницы, пепел стряхиваю в пустой стакан, оставленный кем-то из хозяев на столе. Курю, пока нервы не расслабляются, пока не чувствую, что дымом горечь обратно в желудок загоняю, и, лишь прикурив вторую, спрашиваю севшим уставшим голосом:       — Что за хуйня здесь творится, мужики?       Кроль на мою реплику загадочно ухмыляется, Чешир же остается абсолютно серьезным.       — Если в целом, то все происходящее здесь, это последствия того, что сотворено в верхнем мире, — спокойно начинает Кот, и я жалею, что не Кроль, у того бы вышло быстрее, хоть и с матами.       — То есть ваш мир, как унитаз? Мы насрали — вам упало? — Сравнение так себе, но Чешир хотя бы начал улыбаться, и атмосфера сразу стала разряжаться.       — Почти, — поправляет меня, стирая холодными пальцами кровь с щеки и замазывая царапину от хлестнувшей ветки. Рана совсем не щиплет и мне не больно, мысль, живой ли я еще вообще, маячит на периферии. — От любого принятого решения идут последствия, которые непременно отразятся на ком-то, кто оказался впутан в причины того решения. Это как пнуть беременную кошку. Ты сломал ногу, потому что она увернулась, машина, под которую кинулась бедолага, угодила в столб, а сама кошка скинула котят, и те родились мертвые — каждое действие закономерно... — А я думал это у меня проблемы со сравнениями…       — Если честно, то я сейчас вообще слабо воспринимаю информацию. — Кроль тянет мне стакан и тут же выпивает свой, не чокаясь. Следую за ним, морщась от перехватившего глотку спирта. — Так что можно коротко и по теме? — прошу почти жалобно, мозг и так сейчас отключится.       — Можно, — перебивает его Кроль, поднимая Кота с колен и усаживая за стол. — Каждый живущий здесь персонаж — это последствия выдуманного людьми бреда, именуемого у вас сказками, для начала тебе хватит и этой информации, — сообщает меланхолично, не вкладывая в сказанное ни единой эмоции. — Каждое живое существо, рожденное чужим сознанием и погруженное в выдуманную историю… — Кроль запрыгивает на подоконник, прижимаясь спиной к доске, закрывающей окно, поджимает под себя ноги, укладывая подбородок на худые колени в синих брюках. — Скажи, как давно ты перестал верить в свои сны? — вопросительно смотрит на меня, сощурив глаза от тусклого света.       — И не верил, в принципе, — отвечаю, не задумываясь, делая короткую затяжку. — Это имеет значение?       — Как ты думаешь, почему Алиса разбилась?       — Крылья подвели?       — И этот человек чуть было не произнес нам пламенную речь на тему "как вы, сказочные твари, могли ее бросить там прикованную"?! Смешной. Но все не так смешно, как хотелось бы. Она разбилась, потому что мы не почувствовали ее. Раньше люди были долгожданными гостями, они приносили веру в нас, загорались преданностью, делились любовью, — Кролик погрустнел, его глаза потемнели, а Чешир, опрокинув свой стакан, затянулся из моих рук. Курящий кот — ахуеть аттракцион!       — Потом про нас забыли, — перехватывает первенство Чешир, шире расставляя ноги и упираясь ладонями перед собой в сиденье стула, и выглядит почти нормальным, если не брать во внимание хвост и уши. От облегающих мягкой тканью стройных бедер с трудом удается отвести взгляд. — Перестали верить в волшебство. В любое волшебство. А значит, перестали верить и в себя, — вновь улыбается, оголяя белоснежные зубы, только в улыбке его радость так и не появилась. — Мир стал постепенно увядать, и сейчас то, что ты видишь — это и есть порождение человеческой души. Здорово, правда?       — Я бы так не радовался, вам тут еще жить, — затушив окурок, устало откидываюсь на стену. Слабость страшная.       — Выживать, а не жить. Это разное. Но все это бессмысленно, рано или поздно исчезнем и мы, на пепелище не вырастут цветы. Увы, но наш мир обречен. К тому же тебе с этим жить тоже, только внутри. Да, вся серость и гниль, что ты видел, идет из человеческих душ.       — Слушайте, — выставив вперед ладони, замечаю, что царапин на них нет, пальцы двоятся, все-таки водка хорошо пошла. — Вы что, предлагаете мне облачиться в рыцарские доспехи и кинуться вас спасать? Честно, я бы с радостью, да больно рыцарского во мне маловато, — хотел сказать это со всей серьезностью, но сарказм так и прет. — Да и трико не идет, так что жрать волшебные грибы и драться с королевой не стану. Ебал я все ваши пророчества по кругу! — выдаю как на духу, готовый отвечать за каждое слово.       Их реакция меня удивила, Кот широченно заулыбался, Кроль фыркнул со смеху и уставился в стену.       — Нет никакого пророчества, малыш, нет причин геройствовать и пытаться спасти то, чего уже нет. Посмотри на нас, — кошак раскинул руки в стороны, немного отклоняясь назад. — Похожи мы на тех, нарисованных героев? — Отрицательно качаю головой, придерживаясь за край стола, штормит. — Значит, и спасать некого, — подводит итог, возвращаясь в прежнее положение. — Наши предки давно канули в Лету, забрав свой мир с собой, мы же научились выживать в этом и дальше будем это делать.       — Но сказки… — не унимаюсь я, не понимая, как такое возможно.       — Сказок больше нет! — Кроль повышает голос, спрыгивая с подоконника. — Так же, как и их героев. Красная королева давно мертва, Валет колесит по округе и ищет, кого бы выебать, потому что пристрастия его разделяют не все, Белая королева спилась, Колобка не сожрали, он теперь из охотников и живет с волком, его же периодически и поебывает, Красная шапочка теперь мужик, зарабатывающий на пропитание разбоем, Баба Яга — обворожительная девчонка из тридевятого, Белоснежка и Золушка работают в борделе, Али Баба и сорок разбойников держат скотобазу на окраине! Нет кисельных берегов, нет эльфийских лесов, нет замка Гарри Поттера, его давно разнесли к ебеням! Весь этот мир — сплошные развалины и серость. Забудь все, что ты читал или слышал от взрослых, учись воспринимать мир по-новому, — прооравшись, наконец-то затыкается, останавливаясь за спиной у беззаботно ухмыляющегося Кота.       — Бред какой-то.       — Полный, — соглашается Кот, — поэтому тебе здесь не место. Это уже не то, во что хочется верить, но не это самое страшное. Есть те, кто не смогли пронести через поколения часть своей истинной сущности, они исчезли, растворившись во мраке этого мира, но он не захотел отпускать их, и теперь это сущности, которые поглощают живых, не способных защитить себя, и уничтожают всех, в ком почти не осталось дара первых. Они не живые и не мертвые, они просто есть, и цель их — уничтожать. Зачистка. Формальность. Попытка стереть то, что было создано ошибкой и теперь за ненадобностью загнивает, — выдыхает чуть слышно, глядя мне прямо в глаза. — И они чувствуют тебя. И придут за тобой. Это всего лишь вопрос времени. Почуяв живую энергетику, они уже не отступят. — По комнате прошелся холодок, стало зябко, и весь алкоголь к чертям выветрился. — Мы должны вернуть тебя обратно, пока не произошло нечто ужасное, что переломит оба наших мира.       — Или столкнет их, — помогает Кроль, сцапывая со стола картошку и целиком засовывая ее в рот. Кот улыбается, видя, как он жует, с трудом закрывая рот, следуем его примеру. Едим молча, не чувствуя ни вкуса, ни запаха. Если честно, ебал бы я в рот таких соседей…       — Не пытайся понять сейчас, — просит Кот, прокручивая в тонких пальцах мутный стакан. — Постарайся для начала поверить, что все происходящее реально, и ты — самая значимая часть этой реальности. Иначе может съехать крыша.       — Кстати, о съехавшей крыше, — Кролик оперативно убирает со стола, кружевными манжетами сметая крошки прямо на пол, — его бы Шляпнику показать.       — А Снежной королеве меня не представить? — поздно понимаю, что лучше бы молчал.       — Не выйдет, ее больше не существует. Последний потомок погиб.       Они еще некоторое время переговариваются между собой, слежу за ними отстранено, полностью погруженный в свои мысли. Убаюканный их гулом, вырубаюсь прямо за столом, уткнувшись лбом в кошачье плечо.