Мертвые сказки

      В сказке все было иначе. Алиса проснулась счастливая и переосмыслившая свою жизнь, готовая к великим свершениям... А я - валяющийся среди ночи в парке, что в двухстах метрах от дома, прямо на тротуаре, свесив голову с бордюра и стонущий от боли, потому что адреналиновый отходняк прошел и перестал притуплять чувства, потому что теперь боль вернулась, потому что теперь все изнутри горит, печет каждую рану и ссадину, и вся эта боль собирается в одну огромную пульсацию, и ее не перетерпеть. А еще я не мог подняться, даже голову из лужи поднять не мог, только скулил, жалобно и отчаянно, но точно знал - я вернулся.       - Арсений, на выписку! - командует приказным тоном медсестра, распихивая обширной грудью столпившихся в коридоре собачившихся больных, что очередью стояли на мое койко-место.       Три недели реабилитации, и я как новенький. Где надо - зашили, где болело - прокапали, благо, обошлось без серьезных травм, ушибы да трещины, ну сотрясение еще, это, как я понял, последствия удара об асфальт, не зря же я так лежал. Следаки приходили, мол, кто бил, где замешан, а я рожу кирпичом: не видел, не знаю. Так и ушли ни с чем.       За все время, пока был здесь, меня навещали двое: это кадровик с моей работы (бывшей, решил увольняться) - женщина преклонных лет, постельное мне принесла, еще что-то, больше, правда, не была, но мне и этого хватило, чтобы выпасть на некоторое время, я же с ней даже не поздоровался ни разу, пока работали вместе. Вторым открытием был курьер наш, пацан лет восемнадцати, Дима, вроде. На мое колкое "Что приперся?" кинул в меня апельсином и ушел. Ненадолго. Приходил почти каждый день, поднимался редко, передачки через медсестру отдавал, за что ему спасибо, а то сдох бы от голоду, потому что местную жратву есть нельзя, витамины в жопу и то вкуснее. Чего он ходил - так я и не понял, не привык еще в поступках видеть искренность, но я стараюсь, изо всех сил пытаюсь видеть всех по-новому - но какой-то сплошной пиздец. Агрессия, жадность, продажность, жестокость - я просто еще не пришел в себя, поэтому так остро на все реагирую.       Ухожу с легким сердцем, не прощаясь ни с кем особо, так, с мужиками из палаты поручкались и разбежались. Стоя на больничном крыльце и зябко ежась от холода, достал из кармана тот самый клочок бумаги, что вывел меня к свету. Это билет. Обычный билет на электричку, который я купил рано утром перед работой, сразу после того как узнал, что Славку убили. Я не хотел умереть, но чувства мои были схожи с моральным суицидом, потому что за друга переживал сильнее, чем за себя. Меня это сломало, сейчас я это признаю. Казалось, последняя нить прошлого, в котором я был счастлив, оборвалась с противным скрипом, и теперь я вообще остался один, хотя всегда один и был. Шляпник перепутал, он прочитал не мою боль, а боль Славкину, которую я себе взял, он забрал не того.       Сейчас это уже не имеет значения, меня не было две недели (в том мире время течет иначе), Славку уже давно закопали, боль постепенно притупляется, а я учусь жить по-новому, легче, чтобы дышать в радость, а не каждым выдохом на дно ниже. И у меня это даже получается, отчасти, пока не посетит очередной сеанс самокопания, пока как живой перед глазами не стоит Артем, пока по ночам, слоняясь по больничным коридорам, как приведение, не вижу тени, что пляшут в отблесках тусклого света, и я знаю, что они живые. Тогда хоть вой, хоть ори, а верить приходится.       Перед тем как поехать на вокзал, заезжаю домой, собираю самое необходимое: шмотки, деньги, что остались, ноут, и так, по мелочам. Квартира кажется чужой. Никакого желания сюда возвращаться нет. Да и не было привязанности никогда к четырем стенам.       Дорога до деревни - три часа езды. Уснуть не мог, как ни старался. Вставив наушники и включив музыку погромче, чтобы перекричать гомон собравшихся, разглядываю их из-под полуприкрытых век, с легкой меланхолией размышляя, что у каждого из них своя жизнь, свои переживания и драмы, и все они по природе своей уникальны - хоть цыганенок, что тащит кошелек из кармана задремавшего мужика, хоть девчонка-подросток, спрятавшаяся от всего мира за длинной рваной черной челкой.       Перрон встречает меня по-осеннему сыро. Небо хмурится, но все же старается блеснуть хотя бы краешком солнца, ненадолго загораясь вспышкой света на небосводе, и почти сразу гаснет. Иду чисто машинально, ноги дорогу знают, сам же, вдыхая полной грудью и разглядывая во все глаза деревушку, скулю от восторга, ведь ничего, совершенно ничего не изменилось. Да, лица встречных мне людей постарели, в них нет больше злости, нет того непонимания, им попросту плевать, собственные проблемы поглотили даже ненависть. Я столько пропустил. Столько лет, что мог быть с теми, кто был мне дорог. Я ведь мог тогда соврать. Мог сказать, что пошутил, что дурачился, пьяный же был... Нет, не мог, моя ошибка в излишней прямолинейности, которую не могу удержать в себе, если иной ответ идет в разрез с моими моральными принципами. Побег был не выход. Сейчас, просрав гору лет, я это понял. И не вернуть ничего. Не отмотать время назад, и я бы даже Кроля на коленях просил, если бы он смог, если бы на одну минуту!       Свой старенький домик нахожу сразу. С каждым шагом приближаясь к калитке, ноги деревенеют, шаг замедляется, а сердце все тише ощущается и вовсе затихает, когда слишком глубокий вдох невыплаканными слезами на глазах застывает. Это плачет осень. Не я.       Взявшись руками за сырые резные прутья, что дед сам вырезал, пережидаю момент ностальгии, он длится всего пару минут, пока скольжу взглядом со старой яблони по крыше покосившейся бани и сарайки, по верхушке синего дома, плавно стекая к деревянному крыльцу и с любовью глядя в сонные окна, завешанные с той стороны цветастыми шторами. Я дома.       Несколько дней уходит на то, чтобы привести все в порядок, хотя здесь и так каждая вещь знает свое место. Стены радостно вибрируют, когда, проходя мимо, не могу не коснуться их рукой. Огонь озорно трещит в печке, вгрызаясь с жадностью в дрова, пахнет хвоей, пахнет теплом и чем-то, что никак не поддается классификации, но этот запах настолько сильный, что его невозможно забыть.       На следующий день иду на кладбище, с трудом добыв адрес места у Славкиной матери, обвинившей меня в том, что не приехал проститься. Сударыня, вашу мать, не вы ль меня видеть не желали?! Но я молчу, благодарю сухо, по дороге, что уже заросла с лета, собираю яркий букет разноцветных листьев, увлекшись, набираю целую охапку, делю ее натрое и отдаю самым близким, которым уже не смогу вручить их лично в руки. Перед всеми извиняюсь, у всех прошу прощения, что-то рассказываю, а может, молчу. Мысли накладываются на переживания так ярко, так больно, что не уверен, мой ли звучит голос или это воет ветер, пряча мою боль. Потом становится легче, как гнойник вскрыли. Не отпускает окончательно, но притупляет, и получается даже вспомнить что-то хорошее, а не только свое. У деда на могиле плачу, у Славки ржу, идя к выходу вообще уже плохо соображаю, и трезвый же, а ноги не несут. Чёрт меня дернул пойти в обход, прогуляться захотел.       Уже у выхода наткнулся на старый, довольно мощный по размеру крест. Только взглянув на фотографию, всего передернуло, а ноги, подкосившись-таки, дали слабину, и я рухнул в мягкую гору, что усыпала уже ровную землю палой листвой. Артем. Годы жизни и смерти стерты временем, фотка едва читается, но взгляд, я видел у Шляпника этот взгляд, когда он просил меня никому не верить, когда он еще хотел помочь, возможно, взывал тогда ко мне именно Артем. Теперь понятно. Он мог найти меня только здесь. Где вырос сам, где мог со мной пересечься, где еще остался его след и произошел мой разлом. Чертово стечение обстоятельств. Но я не жалею.       - Покойся с миром, - шепчу посиневшими от холода губами и, поднявшись, через силу иду прочь, и чем дальше иду, тем легче на душе становится. Теперь все, теперь он оставил меня, я больше не буду видеть сны с обрывками его жизни. Я больше не буду думать, что спятил и меня посетило раздвоение личности - ВСЕ! Я свободен. И он - тоже.       Присев у кромки озера и опустив кисти в воду, прикрываю глаза, прислушиваясь. Костер позади меня во всю разгорается, шепча чуть слышно, шуршит высохший камыш, шелестит трава и сладко поет ветер. Наверно, только в этом месте я чувствую, что все, что есть вокруг, живое. Абсолютно все. Здесь даже дышится иначе, от простой красоты, самой обыкновенной, захватывает дух и время останавливается, и ты вместе с ним, оставляя себя в этом месте навсегда.       - Уверен, что хочешь сжечь их? - На грубоватый голос позади только усмехаюсь, сжав покрепче кулаки и беззвучно выдохнув. - Не жалко?       Обтерев руки о джинсы и плавно встав, оборачиваюсь на звук, с щенячьим восторгом разглядывая парня, усевшегося прямо жопой на гору моих конспектов, листающего один из них. Когда-то я выдумал их все - сказочные истории, написанные детской рукой.       - Вот только пиздани что-нибудь! - шипит как обычно, поправляя шапку на голове и пряча за широкий отворот фиолетовое ухо, а под куртку мой жетон. - Я знаю, что шикарен как никогда.       Еще бы, лет восемнадцать, угловатый, жилистый, среднего роста, вычурно-аляповато одетый парнишка, вполне обычный, но этот взгляд - это его взгляд, и не спутать его ни с чем, ни один другой не заставляет тебя улыбаться, как придурок, просто потому, что крыша твоя таки поехала, а ты, вместо того чтобы взять себя в руки, подталкиваешь ее быстрее вниз.       - Тебе идет, - сделав пару нервных шагов, присаживаюсь рядом, отбирая тетрадь и бросая ее в костер. - Чье тело одолжил?       - Ничье. Вид у меня такой в вашем скучном мире. Сеня, - уже более строго, злясь, что улыбаться я так и не прекратил. - Харе скалиться, рот порвешь, дурачок.       - Истеричка.       - Сам придурок. Столько трудов спалил.       Выдрав из-под его задницы еще пару стопок, бросаю их туда же.       - Я напишу тебе новые, хочешь? - Он крепко задумался, незаметно стараясь стащить полуобугленную тетрадку. - Только не уверен, что сказки будут добрыми, все герои живы, а вместо жили долго и счастливо не будет криминальной хроники.       - Я люблю детективы, - начинает улыбаться в ответ, а у меня на кончиках пальцев дрожь зарождается, так хочется к нему прикоснуться.       - Почему так долго? - вот это уже был скулеж.       Уткнувшись лицом в его плечо и накрепко сжав локти, прижимаю родное тепло к себе, и плевать, что тепло это из другого мира.       - У нас время течет иначе, ты же знаешь. - Подсунув руки мне под спину, царапает поясницу, едва слышно урча и тычась холодным носом мне в шею.       От тянуще-сладкой муки, сдавившей низ живота, стало некуда деться. Суставы буквально выкручивает, вся грудина ноет, и впору взвыть, но вместо этого, оторвав лицо от его плеча, перехватываю улыбающиеся губы, стараясь действовать осторожно, стараясь быть нежным и ласковым, потому что залюбить его хочется до щенячьего визга, чтобы дышать через раз, чтобы встать не мог, но эмоции берут верх. Повалив его навзничь, падаю сверху, целуя, как в последний раз, а может быть, в первый, пробуя на вкус его веселье и постепенно растворяясь в одном-единственном не человеке.       Задирая друг на друге шмотки, жмемся ближе, стужа холодом лижет кожу, сырая листва скользит под коленями, Кот стонет уже в голос, выгибаясь дугой в моих руках, и, вцепившись мне в волосы, насаживает мою голову до основания на свой член, удерживая так, пока не начинаю задыхаться, а после, насладившись моей беспомощностью, слизывает с губ свою же смазку, перемешанную с моей слюной.       Этого мало.       Его кожи, тела, брошенных в порыве признаний, страсти, что нас поглотила - тоже мало.       Валяемся на траве, из подстилки - моя брошенная под жопу Коту куртка, которая не спасает от холода и только мешает. Мучая его в ответ за все, что было мне отдано, по-садистски - для вздрюченного состояния - растягиваю его слишком медленно, осторожно, увеличивая количество пальцев до трех.       Он часто-часто дышит ртом, втягивает вспотевший живот на каждую ласку, шипит, что слишком заигрался я, пока вылизываю ему бедра, кайфуя только от этого.       Собственный член огнем горит, но сейчас это не главное. На все просьбы прекратить или уже трахнуть его в конце концов, не реагирую, мне мало, хочу больше, хочу до краев, хочу пометить каждый уголок тела, чтобы запомнить и вкус, и запах.       Когда он переворачивает меня и сам прыгает сверху, насаживаясь за раз до упора и сразу срываясь на сумасшедший темп, я уже почти отключаюсь. Вцепившись в его бедра и все еще пытаясь хоть немного затормозить, стону в голос, не успевая вдохнуть от глубокого толчка и вспышки удовольствия, что прострелила от самых ног до паха. Кот неестественно красив своей мистической красотой, и все в нем кажется идеальным, даже в неидеальном теле любая мелочь притягивает взгляд. И чем ближе подступает оргазм, тем больше я Его хочу, до головокружения, всего.       Забывшись и отдавшись ощущениям, Кот царапает мне грудь, уперевшись в нее ладонями, высоко запрокинув голову, елозит по мне задом, потому что на полноценный толчок нет сил уже даже у него, член гордо торчит вверх, влажный от выделившейся смазки и моей слюны, и его невозможно не коснуться. Опрокинув его на лопатки и выслушав тонну комплиментов, парой фрикций довожу его до финала, сам кончая следом, впившись в его раскрасневшиеся и припухшие губы, глуша стон наслаждения.       Ветер остужает кожу. Холод помогает прийти в себя, помогает отрезвить мысли, и вместе с сознанием возвращается чувство безысходности. С ним легко и в то же время невыносимо, к нему привыкаешь, и оно становится почти родным, не мешает жить, но и дышать полной грудью не позволяет тоже.       - Ты уйдешь? - лежа на его животе и рисуя пальцем узоры на покрывшейся мурашками коже, оставляю поцелуй возле пупка.       - Это не мой мир.       - И когда тебя ждать? - приподняв голову и присев, расправляю на нем одежду, помогая сесть и стряхнуть листву со спины.       - Не надо меня ждать, Сень. Я приду, когда захочу, я же кот, - его мягкая улыбка прошла куда-то насквозь, не оставив внутри и капли тепла. - Учись жить в своем мире. Он не так плох, как может показаться на первый взгляд.       - Я постараюсь. - Осеннее настроение накрыло меня с головой.       Прижав Кота к себе и спрятав его уши под шапку, чтобы не мерзли, наслаждаюсь моментом уединения. Пока он здесь, пока он со мной - я ценю каждую минуту, что получится украсть у обоих миров, одолжив у Кроля время в займы.       - Ну все, - вопит Кот, тряся плечами и отползая подальше, легкий румянец на его лице говорит лучше любых слов, мелкий смущен моими чувствами. - Доставай солому из жопы и погнали, первую главу я жду уже сегодня!       От монитора болят глаза, пальцы то и дело сводит судорогой, и приходится разминать руки, а потом подолгу отмачивать их в тепле, чтобы заработали. Очередная из моих историй подошла к концу. Детектив, немного драмы, мне так больше нравится, а Кот ворчит, что насилия можно бы и поменьше. А как поменьше, если пишу правду? Пишу, собирая информацию из СМИ и у знакомого опера; пишу, придумывая на ходу и накладывая переживания на прожитое; пишу фантастику взахлеб, а потом хочу сжечь к чертовой матери, боясь, что мои кошмары оживут. Кот не дает. В очередной раз хвалит, когда книгу издают, и тут же требует новую, а я отхожу месяцами от предыдущей, пишу и жгу рукописи одна за другой, пока он не приходит вновь, чтобы остаться, пока могу творить. Кому это больше надо - мне или ему - не беремся судить. Его миру вера или моему правда - тоже вопрос риторический, но погружаясь в выдуманный мир, отдыхает душа, а еще я всегда, вернувшись в одну из книг, вижу в главном герое его, и кажется, что он совсем рядом, ведь воображение рисует вымышленный образ живее настоящего.       Он рассказал, что Шляпник исчез, но благодаря перезагрузке переродился вновь. Кроль ищет его в двух мирах, но пока безуспешно. Смотреть, как мелкий параноик мечется в панике, довольно забавно, мне, правда, так не кажется, потому что самому есть что терять. Кот говорит, все у них будет нормально. Теперь будет. И меня благодарит, только за что - непонятно.       Год назад я продал квартиру и купил новую, небольшую и на окраине, необходимую только для того, чтобы улаживать дела с редактором, остальное время я живу здесь, на жизнь хватает, а мне для счастья много и не нужно...       - Хорош трындеть! - вопит похлеще сирены Кот и швыряется подручными мелочами прямо в меня. - Иди дописывай, две главы осталось!       - Не хочу, - состояние уставший-енот, я как бы и милый, но идите все на хер.       - Что значит не хочу?! Сеня, мать твою, ты обещал к четвергу!       - А сегодня?..       - Среда.       - Вот завтра и сделаю.       - К предыдущему!!!       - Иди, я тебя лучше поцелую.       - В жопу меня поцелуй!       - Могу и в жопу. Иди. А потом я все-все допишу...       - Правда?..       - Ну коне-э-э-эчно!