I'm not gonna save you

Тео и Лиам — две стороны одной чертовой медали. Они смотрят друг на друга с презрением, ненавистью, продолжая утверждать, что помогают лишь из-за выгоды и никогда не рискнут собственной шкурой, ведь это правильно, ведь один из них — предатель и мразь, а второй — герой, чертов герой, выполняющий роль бомбы с замедленным действием. В их мире существует лишь черное и белое, и Тео никогда не был таким как Скотт или же его юный бета; эгоистичный, действующий лишь в своих интересах и спасающий лишь свою шкуру. Он не Лиам, который скорее сдохнет, нежели предаст, он — зло, в котором нуждается, пожалуй, каждая история. Но как же, черт возьми, они похожи. Сломлены, разбиты вдребезги, не идеальны, пытающиеся бороться до конца, до этого чертового конца, оставляя на себе раны, которые тут же заживут; ломая все, что попадется на пути в порыве ярости. Атеист, не веривший в бога, лишь в дьявола, пожалуй, потому, что ад ему слишком знаком, и всем это известно, но никто не ощущал того страха, паники и после — отчаяния, что сковывало, не давало дышать, ломая вновь и вновь; никто не желал смерти хоть на одну долю секунды, лишь бы избавиться от бесконечного кошмара, повторяющегося раз за разом. Бессонница, ненависть, кошмары — его секрет, который он не раскроет никому, и уж тем более, никому не станет известно и о порой возникающем чувстве вине, понимании, что натворил. Тео не из тех, кто извиняется. Он отвык. Он только предатель, только мразь, необходимая исключительно для выгоды; мразь, к которой и так слишком добры. Лиам сам не знает, насколько похож на этого ублюдка, химеру; он отрицал все сходства, презирал, не замечал, ненавидел. Боялся стать чертовым разочарованием, полный амбиций, целей; прорывавшийся вперед, не смея останавливаться /почти, как Тео, лишь разные стороны баррикад/, и все для избежания понимания, что ты провал. Определенно провал, ничтожество, ни на что ни способное, лишь разрушать все, к чему прикасаешься, в порыве ярости, с которой не можешь справиться. Никогда не извиняется — к черту это — поступки важнее; он попросту не может выдавить это чертово «прости», понимая, что одного слово до безумия мало, оно до тошноты банальное, заезженное, будто бы та самая пластинка, которая стоит на повторе раз, пожалуй, сотый. Рэйкен не верит таким словам, вероятно, потому, что сам он врал слишком искусно, казался слишком наивным, простым и без тайн, абсолютно без секретов, конечно. Я с тобой, пока мне это выгодно. Со мной все нормально. Жалость — тошнотворное чувство, которое они оба ненавидят, которое им обоим чужда; вызывающая лишь желание не слышать этого, не чувствовать собственную слабость, обессиленность, и доказать, что ты не провал. Но они ломаются, ломаются каждый раз, стремясь это игнорировать. Слишком много боли, не правда ли? Что с тобой, Тео? Ничего, лишь вина за мертвую сестру, что снится каждую ночь; лишь боль в груди от вырванного сердца. Один и тот же кошмар, повторяющийся почти каждую ночь. Лишь будучи абсолютно вымотанным, до безумия уставшим, он не видит ее, она не приходит к нему. Хейден. До сих пор помнит, как рыдал, чуть ли не впервые в жизни. Рыдал из-за того, что она умерла — вероятно, из-за него; рыдал, что не смог, не успел ничего сделать, не смог помешать, она умерла из-за него. И из-за Скотта. Убийство — они оба способны на это, только цели разные, противоположные стороны баррикад, но как же вы, черт возьми, похожи. Они прикрывают глаза и позволяют себе собраться, позволяют себе тащиться вперед, не собираясь сдаваться, не извиняясь, не показывая чувства, не оказываясь чертовым провалом. Амбиции слишком важны в этом мире. Он лишен того безграничного света, которым полон Скотт, стремившийся подарить тепло и защиту каждому, кто в этом нуждается; он не способен на убийство, слишком спокоен, альтруистичен, в отличии от своего беты, и Тео, пожалуй, никогда не поймет характер того, чье место он хотел занять. Они — не две стороны медали, а попросту противоположности, которые не притягиваются в данном случае. Рэйкен не сдерживает снисходительной усмешки при понимании того факта, что у Лиама вновь проблемы с контролем, слишком импульсивен, вспыльчив /в отличии от него, полного якобы холода и лжи/. Научить? Поверь, есть способы надежнее совершенно идиотской мантры, которая тебе абсолютно не нужна. Он по-прежнему ухмыляется, как и раньше, слыша обвинения Лиама, который все также считает его мразью, пусть и необходимо. Абсолютно ничего не изменилось, и в жалости он не нуждается, они оба не нуждаются. Протянут, выживут, прорвутся. Он не понимает этой безграничной храбрости, верности Скотту, считая подобные вещи даже несколько глупыми, отчаянными, он не хочет умереть, исчезнуть благодаря придурку-оборотню. Лишь на единый момент в его глазах можно увидеть страх, панику, едва ли Тео заходит в морг — в морг, черт возьми, из кошмара — и понимает, будто бы ощущает появление собственной сестры, мертвой, замершей, только что из воды; сестры с безумным взглядом, желающей отомстить и забрать его сердце. Но, конечно же, нет, все нормально, все всегда нормально. Тео — искусный лжец, он лжет всем и даже самому себе, лжет, говорит одну-единственную фразу, слишком похожую на слова Лиама, /две стороны медали/. Он утверждает, что ему абсолютно плевать, жертвовать своей шкурой не собирается, и выгода, жизнь — самое, черт возьми, главное. Эгоистичная мразь, и он останется он ею навсегда. Он говорит, повторяет это даже себе, не обращая внимания на ощущения, странные мысли, порой возникающие в голове, не обращая внимания на благодарность, пусть и весьма странную; и на такие эмоции, которым он сам не может найти объяснения, логичного, похожего на правду. Становлюсь приманкой. И вечная, чертова ухмылка на лице, вновь попытка показать некое безразличие, возвращение в любом случае, вот только Лиам не верит словам, лишь действиям, поступкам; паника, смешанная с благодарностью — единственное его ощущение, он никогда не думал, даже не допускал, что будет испуган за него, за предателя, за человека — химера — который их когда-то чуть не убил. Тео не часть стаи, и он это знает. Он лишь прикрывает на одно-единственное мгновение глаза и по-прежнему ухмыляется, помогает ради собственной выгоды, как сам не скрывает, и ощущает чуть ли не впервые собственное одиночество, разрушающее, тянущее вниз, но которое парень все равно пытается не замечать. Едва ли помещается на заднем сидении своего автомобиля, что припаркован в неположенном для того месте; пытается заснуть, но зачастую попросту не может — из-за копов, которых теперь он ненавидит еще сильнее; из-за сестры, посещающей его вновь и вновь. И порой он ловит себя на мысли, что действительно изменился. Он разбит, но не слаб. Он просто хочет выжить, черт возьми, в этом мире, в котором никому совершенно не нужен. Теперь его тайное желание — не собственная стая, а Лиама, в котором он свой, не чужой; место, в котором он нашел свой дом. Кажется, теперь он понимает. Кажется, теперь он ощущает. Слишком не похожи, две стороны одной чертовой медали, влияющие друг на друга. Лиам был готов убить, пожалуй, за наставлением Тео, но и сам не догадывался, что повлиял на того, кого называл ублюдком, чертовой мразью, не способной на поддержку; не догадывался, что показал совершенно иные эмоции, а еще позволил более отчетливо ощутить собственное одиночество.