I'm not gonna save you

Впервые в жизни Тео Рейкену ненавистна война. При одной лишь мысли об этом возникает какое-то странное, неведомое ранее тошнотворное чувство, ощущение неправильности и банальной усталости. Хочется лишь прикрыть глаза и абстрагироваться ото всего мира, от происходящего, попросту исчезнуть, почти что сбежать. Но жаль, что это невозможно, жаль, что все отныне пылает, сгорает в огне, будто бы в адском пламени; он пытается не слышать крики, выстрелы, приказы с обеих сторон; он пытается избавиться от странных видений, иллюзий, чертовых воспоминаний, что теперь давят, мешают нормально соображать. Черт, серьезно? Этот убийца в прошлом, кажущийся абсолютно безжалостным, избавившийся от всех членов своей стаи ради власти — устал, капитально дошел до ручки? Он не хочет бороться, не хочет сражаться и вновь пачкать свои руки в крови, когда его душа и так мрачна, сломлена, разбита вдребезги. Ему уже плевать, кто одержит победу, ему плевать /как же ожидаемо/ на Скотта, на всех его чертовых бет, «бездомных», коих этот парень столь великодушно подбирает. Но ему не плевать на себя, а еще на парня, лежавшего на заднем сидении машины, такого же слабого как физически, так и морально. Время изменило всех, расставило собственные приоритеты, поставило перед выбором, сделать который сделать, к сожалению, необходимо. Бывшие пацифисты становятся монстрами, монстры — раскаявшимися грешниками.

Так кто ты такой, Рейкен? На чьей ты стороне?

Ранее его назвали бы злом, абсолютным, безоговорочным злом, необходимым любой истории, любой сказке, но недавние события доказали: не существует ни света, ни тьмы, лишь оттенки, лишь выбор, зависящий от чего? От принципов или условий? Он не знает ответ и, если честно, вовсе не желает знать. Попросту плевать. В самом деле плевать. На все и почти на всех. Он и понятия не имеет, с чего все началось. Он лишь помнит отдельные фрагменты, ситуации, а еще моменты, когда все полетело к чертям, все былые планы, цели, все исчезло. Он помнит свою усмешку при взгляде на вспыльчивого, неразумного щенка, который только и действует согласно эмоциям, — новая версия Маккола, — он помнит, как его позабавили слова этого мальчишки, все еще ребенка, не познавшего жизни; он помнит ад, через который прошел, через который они оба прошли. Тео сломала сестра, которую он сам однажды убил, справедливость будто бы восторжевала, и парень смирился, просто не выдерживал; он ощущал подступившие слезы, слышал звук своего дрожащего голоса и слова: «Не останавливайся.» Он никому не доверял и ему никто не мог довериться, предатель, мразь, сука, вот кем он является, чертовой химерой, эгоистом, работающим на две стороны, но, прежде всего, на себя самого. Вот только никто не знал той боли, которую ему пришлось пережить; никто не знал, как ему раз за разом вырывали сердце; никому не был известен нескончаемый кошмар, который повторялся вновь и вновь вне зависимости от действий Рейкена, попыток спастись, ведь эффект бабочки в данном случае бесполезен. Вот только это уже не прежний Тео. Прежний Тео сопротивлялся бы, боролся, подставлял всех ради достижения собственной цели, коей является исключительно власть, но сейчас ему уже не до этого, сейчас он желает лишь покоя. Все еще эгоист, но не желающий снова убивать, заботившийся отныне не столько о себе, сколько о мальчишке, единственном, кто узнал его хоть немного с другой стороны. Когда все началось? С возвращения из ада, призрачных всадников, работы вместе, сопротивления охотникам? Бесконечного спасения друг друга? Он опять не знает, и опять откровенно все равно. Но было ли кому-то известно о том, что он тоже умеет любить, тоже умеет хоть немного рисковать, чем-то жертвовать и оставаться, когда следовало бы уйти? В этой войне присутствовали жертвы, как и в любой другой, многие погибли, как и со стороны сверхъестественного, так и стороны человечества, и пусть это еще не конец, Рейкен не придет на основное представление, не примет участие в очередной битве. И пусть все сгорит дотла, обратятся все замки в прах, ему уже все равно. Он пережил такое дерьмо, что никому, вероятно, и не снилось, не представлялось в самом жутком сне, и за несколько часов достиг своего предела, тех ощущений, чувств и воспоминаний, которых хватит, пожалуй, на всю жизнь. Люди говорят, что сейчас не должно быть никаких проявлений эмоций, своего рода трепета и заботы, но Рейкену почему-то думается в данный момент совершенно иное: когда, раз не в эту секунду, не в это мгновение, не тогда, когда завтра тебя может и не быть, когда ты не можешь уже попросту подыхать и гнить в могиле? Хоть иногда можно раскрывать все карты, обнажать душу, лишь немного, позволяя кому-то быть рядом с тобой, ощущать обычное человеческое тепло и спокойствие, кажущиеся сейчас слишком необходимыми, нужными. Охотники пускают стрелы, купаясь в собственнном дурацком величии, жаждущие какой-то идиотской славы, поощрения, или же попросту избавления от страха, но эти придурки не понимают, что и так все потеряно, и все их действия, поступки слишком глупы. Сверхъестественные существа вооружаются клыками, когтями да еще и обыкновенным оружием в надежде победить, а чертов Скотт и его стая медленно становятся убийцами, чтобы защитить все то, что им дорого, чтобы спасти весь тот мир, который сам пытается убить своих «геров». Вот только двое в этом участвовать не станут, они слишком изменились, слишком устали, хватит, пошло все к черту. Тео ощущает лишь тревогу, тревогу за Данбара, который, как обычно, вляпывается в какое-то дерьмо, не беспокоясь о последствиях. Он останавливает машину и перемещается на заднее сидение, сжимает руку парня уже ни о чем абсолютно не беспокоясь, просто пытаясь впервые в своей жизни забрать боль. Их разделяют считанные сантиметры, они слышат, ощущают дыхание друг друга, будто бы дышат в унисон в попытках сохранить все то хрупкое, что у них есть, в попытках остаться в живых. Лиам вздыхает с облегчением, чувствуя, как боль постепенно уходит, исчезает, но его не хватает на какие-то слова или же вовсе удивление, так как просто не соображает, он едва ли сохраняет трезвый рассудок и хоть какое-то спокойствие. Он лишь ощущает слишком странную близость с химерой, что прижимается к нему своим лбом, не отпускает руку и просто находится рядом. Он оставляет легкий, почти неуловимый, необычайно трепетный, поцелуй, ощущая легкую боль, перешедшую к нему, и сейчас он этому даже рад. Все в порядке, они в безопасности, все будет нормально. Рейкен лишь ложится рядом с Лиамом, слегка приобнимает его и тихо вздыхает. — Как же я заебался. Но разбитые осколки можно собрать, создать из них нечто новое, словно починить, сломанные души могут вновь ощутить своеобразный прилив сил, разбитые души могут друг друга исцелить, стать спасением, избавлением от боли. И сейчас на все откровенно плевать: пусть весь мир сгорит в огне, пусть все будет потеряно, к чертям это все. Рейкен впервые в своей жизни обнажил свою душу, а еще понимает, что не явится на войну, не придет на очередную битву. Все мольбы, крики и плач, которые он, к несчастью, слышит можно заглушить лишь спокойным сном, биением чужого сердца, чужим дыханием и стонами, тихими вздохами. Уединением и спокойствием в своем мире, даже если вся Вселенная сгорела дотла.