От захода солнца к восходу

      — Ну он и рожу скорчил, когда я предложил ему расплатиться натурой! — во весь голос хохочет Джи. Его смех — хриплый, прокуренный и грубый, но Джотто не в силах сдержать улыбку. Этот смех — неотъемлемая часть самой жизни. Джотто и не помнит себя без него. Даже те хрипотца и грубость, кажется, были при Джи всегда, слишком рано пристрастившемся к табаку.       — Не уверен, что он правильно тебя понял, — мягко откликается Джотто и блаженно щурится, подставляя лицо закату.       — Не уверен, что он вообще меня понял, — как-то устало вздыхает Джи, но в следующий миг возвращает себе былую насмешливость: — Но сказал я это на чистом тосканском.       — Итальянском, Джи. И не таком уж и чистом.       — Не важно. Главное, что в итоге мы обо всем условились.       Джи самодовольно встряхивает бутылку вина; приглушенные лучи солнца отражаются от стекла и просвечивают бледно-желтое, такое же солнечное, содержимое.       — Осторожно, это редкий сорт! — предостерегает Джотто, и в его глазах — таких же теплых и того же оттенка, что кренящееся к горизонту солнце и отсветы в белом вине — плещутся озорные искры, вызванные явно не солнцем.       Джи фыркает и демонстративно-небрежно откупоривает бутылку карманным ножом, не прикладывая никаких усилий.       — Скоро такого добра у нас будет навалом, — бросает он и делает жадный глоток из горлышка. — Я же все уладил. Хотя сицилийское все равно лучше.       — Все у тебя сицилийское лучше. И язык, и вино… — с трудом выдавливает из себя Джотто и спешно отворачивается, чтобы не выдать дрожащие в немом хохоте губы.       Да уж, замечательно Джи все уладил! Вызвался сам переговорить с заказчиком, виноделом Кампании, и настоятельно рекомендовал Джотто не вмешиваться. Легкомысленно относясь к необходимости изучения общепринятого языка, Джи сразу же наткнулся на взаимное непонимание. «Ну уж извините, в трущобах на литературном не говорят!» — проскрежетал он ничего не понявшему синьору, начавшему обливаться потом. Тут любой испугается, когда наемник предъявляет претензии на своем наречии, умудряясь не выпускать из зубов сигарету! Джотто, преуспевший в общем итальянском больше, пошел было на выручку, но грозный взгляд Джи ясно оповестил, что от первоначального плана отступлений не будет.       В конце концов, суть заказа вигиланты уловили, и когда речь зашла об оплате, Джи вдруг вспомнил единственную фразу на «тосканском», которая давалась ему без труда.       Лицо синьора запомнилось Джотто надолго.       А позже Джи похвастался, что в идеале знает эту фразу на практически всех диалектах Италии. Нашел чем гордиться! И еще бурчал: «Надо было сказать на неаполитанском…».       — Если собираемся «покорять Италию», — выдыхает Джотто так и не зазвучавший смех, — нужно уделить больше внимания языку. Итальянцы мы или кто?       — Итальянцы, — едко цедит Джи и делает еще глоток. — Если бы на этом итальянском все еще разговаривали!       — В Кампании, как видишь, разговаривают, — с издевкой замечает Джотто и бесцеремонно выхватывает у хмелеющего друга бутылку. Хватит с него.       Джи разочарованно цыкает и затихает. Вокруг простираются обширные виноградники, теплый вечерний ветер умиротворяюще шуршит в листве и доносит ненавязчивый, но такой родной запах моря.       Джи откидывается прямо на землю и срывает случайную травинку, вместо сигареты зажимая ее в зубах. Курить непривычно не хочется.       — Главное, чтобы вы, «дон Вонгола», в совершенстве владели языком, — передразнивает он винодела, как будто бы и не пьянел.       — Вообще-то там прозвучало «доны Вонгола», — ухмыляется Джотто и сам вдруг прикладывается к бутылке. — Уникальная мафия с двумя «донами», двое из которых удостоили посещением обделяемого винодела…       — О, так я официально принят в семью! Отличный повод выпить!       — Вот я и пью.       — Зараза.       Джотто молчит. Несмотря на забавы с другом, мрачный осадок от встречи остается. Да и в любой шутке обязательно отыщется доля правды.       Закат темнеет, утрачивая мягкий оттенок глаз Джотто, и солнце перестает искриться в вине. Скорее все-таки из-за того, что бутылка уже полупустая.       Новый глоток обжигает горло.       Кто бы мог подумать, что их группу, независимо оберегающую закон и простой народ, однажды нарекут мафией! Скоро начнут спрашивать, как смотрят дорогие доны на то, чтобы взять под защиту цитрусовые плантации… Ну а что, связи с владельцами виноградников налажены — почему бы не расширить сферу влияния?.. А на старости лет, в напоминание о честной молодости, можно будет разбить собственный пестрый сад у какой-нибудь уютной виллы, возведенной за грязные деньги.       Потянувшись за следующим глотком, Джотто с удивлением обнаруживает, что вино закончилось.       — Нечестно пить больше меня, отмечая мое официальное вступление в семью, — беззлобно ворчит Джи, даже не пытаясь придать своей хрипотце обиженный тон.       — Ну, скоро такого добра у нас будет навалом, — отрешенно напоминает ему Джотто и не глядя отбрасывает бутылку куда-то недалеко. И валится на землю рядом с Джи. — Успеешь напиться. Самое нечестное — отмечать свое вступление в семью вдали от других ее членов.       Джи, помедлив мгновения, снова смеется. Но не так, как совсем недавно; не заливисто и не задорно. А как-то…       Обреченно. Или отчаянно.       Но смех его все такой же родной и успокаивающий. И Джотто снова не может не улыбнуться в ответ. Этот смех был при нем всю жизнь и всю жизнь при нем будет. Как бы ни стало тяжело, Джи не покинет своего наивного-балбеса-мечтателя-идеалиста-друга и продолжит смеяться.       Их греет ласковый закат лета, вокруг простираются виноградники, ветер мягко шелестит в листве и доносит напоминающий о доме запах далекого моря, а вино все еще горчит на языке насыщенным привкусом.       И не имеет значения, что о них будут думать, кем они на самом деле будут и как их нарекут; они никогда не отринут свои убеждения и не пожалеют о выбранном пути.       По крайней мере, пока не затихнет родной и успокаивающий смех Джи, способный вытащить из любого отчаяния.