От захода солнца к восходу

      — Понянчи Лампо, Джи, — бурчит Джи, продираясь сквозь густую растительность подлеска так тихо, как только может. То есть полностью игнорируя маскировку. Расчистить бы тут все пламенем!.. — Потерпи этого ненормального, Джи. Сопроводи в церковь святошу, Джи, а то вдруг свернет на ринг. Проконтролируй главного психа с нездоровой тягой к интригам, Джи!.. — злостно выплевывает он и останавливается перевести дух. — Джи, Джи, Джи!       Срывающийся на надрывные нотки голос путается в остатках листвы и отражается в глуши эхом. Полуголые ветви — не препятствие лучам заката, тусклого, красного и холодного. Совсем не такого, что еще месяц назад грел.       И воцаряется тишь, какая присуща лесу — со стрекотом птиц и шуршанием трав, неотрывными составляющими тиши. Она успокаивает, а свежая лесная прохлада отрезвляет и бодрит.       — Проторчи ночь в компании очередного ненормального, который и меня-то толком не признает, Джи… — вымученно выдыхает он, пристыженный молчаливостью леса. — Придурок. Забыл мое полное имя?..       Лес не отвечает, и Джи, пробормотав: «Я и сам скоро забуду», провожает последние лучи холодного солнца. Не стоит больше задерживаться. Его ждет тот, кто… может хотя бы услышать, если и не ответить. И тут же прикопать за болтливость.       Таким же эхом, как недавно его возмущения, из утонувшей в вечернем сумраке глуши доносится совиное уханье, очень кстати напомнившее о жаворонках.       Особняк возникает неожиданно рядом, за резко оборвавшимся лесом, и Джи, когда добирается до укрытия на опушке с наступившей темнотой, сталкивается с таким взглядом, от которого хочется взять и самому прикопаться в ближайшей груде жухлой листвы, чтобы никто не марал об него руки.       — Проблемы с головой? — холодно осведомляется Алауди, повернувшись обратно к тайной резиденции сановника. Джи недоуменно на него таращится, удивляясь такой же неожиданной, как конец леса, разговорчивости. Неужто за него волнуются? Да и кто! Как мило.       — С жаворонками.       — С такими симптомами к Наклу.       — Ага, и покалечит, и вылечит, и по результатам лечения отпоет. Заодно даст пару уроков латыни… — недвусмысленно тянет Джи, и Алауди, сытый этим по горло, тут же обрывает:       — У которой с итальянским нет ничего общего.       — У итальянского с тосканским тоже мало общего, и ничего, живут же люди.       — Пора бы уже смириться с тем, что за эталон принят не сицилийский.       Джи с большим удовольствием зубоскалит, склоняя к обмену любезностями скупого на слова Алауди. В этом ему видится немаленькая победа — ну а как же, разговорить само облачко! А слышится…       В холодном голосе Алауди ему слышится собственный здравый смысл, который он уже похоронил с этой чертовой работенкой.       Угроза быть прикопанным осязаема, но с испускавшим ее Алауди все равно почему-то комфортно. Возможно, дело в тех самых отзвуках здравого смысла, с которым давно не доводилось сталкиваться. Что ни тип из сброда Джотто — то какой-нибудь чокнутый псих, с которым и не повздоришь толком нормально, и лишь в отстраненном холодном Алауди внезапно проглядывается родственная душа.       Правда, холодный он только до тех пор, пока не начинает превращать в холодные трупы других. Еще спорно, Деймон или Алауди главный «хищник» Вонголы — оба в равной степени страшны и неприязненны друг другу.       А Джи неприязненны все, так что не ему судить.       Все-таки у них с Алауди неожиданно много общего.       Шорох шагов вынуждает отбросить сторонние мысли о вечном. В скромный по меркам вельмож домик без опаски заходит смутно узнаваемый в сумерках толстячок.       — Кого выслеживаем, кстати? — запоздало интересуется шепотом Джи, придерживаясь взглядом входа, и все-таки улавливает краем глаза, как Алауди презрительно поджимает губы в ответ.       Значит всех, понимает с усмешкой Джи. Аура вокруг Алауди сгущается, становясь аурой того, кому не терпится убивать, но приходится сдерживаться потому, что прибыли еще не все жертвы.       Ночь безоблачная и лунная, и поляна с особняком хорошо освещена. Неплохое место выбрано для тайных собраний — от города недалеко, добираться недолго, и надежно укрыто от любопытного народа. Но не от Вонголы, конечно же.       Никому из прибывающих управленцев и в голову не приходит, что за ними могут следить из близлежащих кустов. И что жить им осталось недолго.       Нетерпение Алауди все сгущается и сгущается — хотя, казалось бы, куда еще! — и Джи решается его отвлечь; прикапываться уже поздно.       — В честь чего у них ночное собрание и насколько?       — До утра, — убийственно цедит Алауди, опустив первый бессмысленный вопрос. И правда, какая разница, в честь чего? Повод достаточный, как и все их деяния до, чтобы этот рассвет они не встретили.       Алауди тихо, под лесные шорохи, позвякивает наручниками, готовый в любой момент их применить. Джи кажется забавным то, что их славный семейный полицейский не расстается с рабочим атрибутом и вне работы. И совсем не забавно наблюдать за тем, как он применяет его в битве.       Словно бы Алауди, утративший веру в закон, специально носит с собой наручники, чтобы удовлетворить свою тягу заточать в них тех, кто по-настоящему этого заслуживает.       Алауди странно мнется, собираясь что-то добавить, и Джи заинтригованно на него косится.       — Когда все придут, фокусник подаст сигнал.       Джи хмыкает, качая головой: он никогда бы не решился назвать Деймона фокусником даже за его спиной. Джи, конечно, не сомневается в собственных силах, но такой особенный он не один. И если Алауди просто прикопает, то после «фокусов» Деймона тело может бесследно пропасть по частям.       Впрочем, всерьез Алауди надеется прикопать как раз-таки Деймона, и Джи знакома природа этого желания. Увы, неисполнимого. Деймон слишком хитер и полезен, особенно в такие моменты, как сейчас, когда необходимо повертеться в определенных кругах.       — Постарайся не убить их до того, как мы вытрясем из них все, что нужно, — со смешком предостерегает Джи, и Алауди оскорбленно фыркает. Кто бы тут еще учил!       Несмотря на то, что Алауди общение не свойственно, с ним почему-то комфортно даже просто молчать. Джи видел сам и слышал неоднократно от других, что нет тандема надежней, чем Алауди и Джотто. Он бы поспорил на правах лучшего друга Джотто, но небо, как ни крути, прекрасно сочетается со всем. Облако, кстати, тоже, но по нему не скажешь.       Если бы не Джотто, собрались бы Хранители и стали бы настоящей семьей?..       Пожалуй, с Алауди комфортно не потому, что он облако, а потому, что они оба — ближе всех к Джотто, пусть один и делает вид, что витает где-то там далеко.       — Друг моего друга — мой друг? — с безмятежной улыбкой бормочет себе под нос Джи.       Время тянется, сигнала от Деймона нет, и на полную луну все же зарятся редкие полупрозрачные облака, а воздух утопает в осенней лесной прохладе, что вскоре осквернится гарью и кровью. Странное чувство — предвкушать убийство людей, душой по-прежнему валяясь в виноградниках с Джотто.       Все-таки не людей. И не одним Деймоном, медленно укрывшим туманом грядущую сцену, они к этому пришли.       Джи неторопливо покидает укрытие, растягивая последние вдохи свежести.       Рассвет пробивается такой же холодный и алый, как и кажущийся совсем недавним закат.