От захода солнца к восходу

      Вокруг звенит тишина. Наверное потому, что здесь, не считая его самого, находится всего один человек, убеждает себя Джи и шагает в безликую пустоту дома.       — Холодная в этом году осень, — без толики разочарования замечает солнечный голос, мигом разогнавший холод, тишину и даже неизменные тучи.       — Да уж, — равнодушно откликается Джи и проходит в скромно обставленную гостиную. — Были годы и потеплее, когда поздняя осень еще позволяла плескаться в море.       Откровенно говоря, Джи никогда не восторгался бессмысленными разговорами о погоде — столь же пустыми, как дом, который Елена предусмотрительно освободила от слуг. Но странное дело: присутствия Елены достаточно, чтобы развязать ему язык для любезной чуши. Наверное, это все ее статус. Или все же особая — до жути знакомая и привычная — аура всепонимания и добродушия, так коварно располагающая к себе?..       Джи готов многое поставить на то, что Елена обладает пламенем Неба. Научить пользоваться — и пункт «охрана Елены» можно смело вычеркивать из негласных должностных обязанностей, а заодно и чувство собственного достоинства из себя.       — В горах уже лежит снег, — мечтательно тянет она, глядя в окно, и как бы невзначай роняет: — Чай? Кофе? Вино?..       Нет, пожалуй, располагает к себе она не какой-то там аурой, а идеальным сицилийским.       Смысл ее идеальных слов доходит до него не сразу; Елена сдержанно улыбается, пытаясь не рассмеяться, и терпеливо ждет ответа. Джи сглатывает привкус прошлого.       — То же, что и ты.       Джи не грубит, но и не боится показаться грубым. Елена с давних пор «своя» и с них же просит не зацикливаться на ее статусе, хотя получается это не всегда. Деймон, в принципе, примерно такой же «свой», но дай бог про его статус не забывать… И не терять надежды на то, что он не убьет кое-кого из своей непризнанной семьи.       — Значит, вино, — Елена больше не сдерживает ясный и звонкий смех, непринужденно доставая из-под стола бутылку.       Деймон его убьет.       — А Деймону ничего не скажем, — задорно подмигивает она, и Джи в бессчетный раз убеждается в том, что Елена и Джотто — разлученная родня.       Джи колеблется, когда она протягивает ему бокал, но все-таки не отказывается.       — Ну, за Вонголу, — с той же улыбкой, тронутой почему-то скрытой печалью, провозглашает Елена тост и отпивает. Задумчиво за ней пронаблюдав, Джи следует ее примеру. Что-то в ней его настораживает, но он отмахивается от этого мнимого беспокойства.       Как оказывается, Елена не только овладела сицилийским, но и раздобыла то самое вино, и привкус прошлого превращается в насыщенный вкус, вгоняя Джи в удивленный ступор.       — Джотто как-то обмолвился, что это ваше любимое, — видимо, прочитав что-то на его лице, поясняет Елена.       — Ага, — Джи берет себя в руки и ставит бокал. — Мы до сих пор покровительствуем тому виноделу, и, если честно, это вино начинает несколько… приедаться.       Елена снисходительно качает головой и снова наполняет бокалы, но не спешит брать свой, вновь обращая отстраненный взгляд к окну.       — Ты не умеешь обманывать, Джи, да и лицо твое говорит совсем об ином. «Покровительствуем»? Разве так сказал бы тот пылкий юноша, мечтавший защитить народ?       — Ну, пылкость никуда не делась, как и мечта, — с ленцой проговаривает Джи и подпирает щеку. — А путь к мечте… лишь изменился в названии. Мафия ведь не «помогает притесняемым», а покровительствует, принцесса.       На неприкрытую иронию в хриплом голосе Елена только вздыхает. Если бы она обладала реальной властью, то не помогала всяким сомнительным группировкам, а справлялась бы своими силами. Если бы она обладала реальной властью, Джи бы здесь не сидел и, возможно, вообще бы ее не знал и считал очередной заигравшейся в благородство аристократкой. Откуда-то из тюрьмы.       Молчание Елены давит виной сильнее, чем любое замечание вслух, и в доме воцаряется та самая могильная тишина, что его повстречала. Джи стыдится. Только солнечный голос владелицы дома способен изгнать из него мерзлую пустоту, а каждая секунда ее молчания приближает неотвратимую зиму.       Джи ничего не может поделать со своей резкостью и в принципе не умеет извиняться, и все, что ему остается — отвести понурый взгляд и наткнуться им на бокал. Вино в нем не искрится лучами теплого августовского заката, а вбирает в себя тусклость осенних туч. И на деле вкус у него — совсем другой.       Равно как Джи не умеет извиняться, Елена не умеет долго хмуриться и быстро возвращается к былому состоянию.       — Новый тост?.. — как будто ничего и не было, обращается она к Джи. Мертвенная пустота не расступается, но отступает на пару шагов.       Опомнившийся Джи суетится и хватается за бокал. Но мысль все равно формируется не сразу, позволив пустоте вновь подкрасться впритык.       — За народ. — Дрожь и волнение прячутся за хрипотцой, а Елена стынет, широко распахнув глаза. Но оцепенение длится недолго, и с лихвой вернув себе задор, она вторит тосту, на сей раз не оставляя пустоте и шанса.       Чем больше он пьет, тем больше проясняется разум.       «Да уж, вино меня еще не трезвило», — иронизирует себе Джи, унимая дрожь.       — Тебе не интересно, зачем я тебя позвала, да еще и одного? — приводит его в себя Елена, задумчиво водящая пальцами по столу.       Джи пожимает плечами.       — Мало ли прихотей у королевских особ.       Елена не реагирует на подколку. Что-то ее тревожит, и явно не резкость гостя.       — Ну так зачем же ты меня позвала, да еще одного? — выгибает бровь Джи и наливает на этот раз сам.       — Тебе не кажется, что мы… идем совсем не туда, куда стремились?       Джи вздыхает. Ему хочется напиться так, чтобы мир пошатнулся, а утром гудела голова, но все попытки тщетны.       — Почему бы тебе не поговорить об этом с Джотто?       — Джотто не любит обсуждать эту тему. Он верит, что вы остались прежними. Но я же вижу, что это не так. Ведь я и сама изменилась. Верно ли мы поступаем, привели ли перемены к лучшему или испортили все?..       — Джотто не любит признавать ошибки, — хмыкает Джи. — Но я бы поспорил с тобой. Мы изменились не сильно, и цели у нас всё те же. Просто раньше мы не задумывались, что благие цели зачастую требуют жестоких средств. А если уже ввязались… Назад уже не повернешь. Будем идти до конца, даже под видом мафии.       — Ну вот, — Елена дергает уголками губ, — хоть ты и критикуешь Джотто, а сам говоришь то же, что сказал бы он.       Джи озадаченно ставит бутылку на место, так и не коснувшись губами горлышка.       — Джотто не признает того, что мы стали мафией. Он все еще играет в спасителя всех обездоленных, такого же оборванца, как и они. Хотя он и есть оборванец — такой неряха!.. Он по жизни неряшливый. И в волосах беспорядок, и в делах. И все равно верит в лучшее. Он ведь не убивает, Елена. И не разрешает никому убивать. Но, конечно…       Джи горько усмехается и безнадежно машет рукой. Он все еще ни в одном глазу, но выдает едва ли ни длиннейший в своей жизни монолог.       Наверное, это все-таки коварная аура Елены, а вовсе не какое-то вино.       Елена улыбается с печальным понимаем, и от этого становится только горше.       — А ты так уверен в том, что вы мафия?       — «Мы», Елена, «мы», — устало поправляет Джи. — Ну сама посуди: мы оберегаем многих важных людей, в наших рядах полно сброда любых мастей — в общем-то, из-за наивности Джотто — и это тоже неплохое подспорье. Нас поддерживают одни аристократы, выступающие против других. В каждой партии у нас свои люди, и, что уж тут говорить… — он многозначно косится на Елену. — Мы настолько погрязли в интригах, что у нас в правящей династии есть союзники — а всякая уважающая себя мафия лезет в управление страной. А все, конечно, ради наивной детской мечты помогать несчастным страдальцам, которые нас боятся!..       — Нельзя помочь народу, если не изменить страну, — замечает Елена после недолгого затишья. — Ты можешь спасти даже их всех, но пока спасаешь одного, появляется еще десяток других. Попытка изменить страну… Думаешь, она делает мафией?       — Джотто так и говорит, — фыркает Джи. — Но в твоем голосе меньше уверенности, чем в его. Такие придурки, как он, рождаются раз в столетие, и никогда не покидают своего мирка грез.       — Но ты все равно не оставишь его, верно?.. — спрашивает Елена каким-то странным тоном, в который вложено искреннее желание услышать «да».       И он без тени сомнений отвечает:       — Не оставлю. В конце концов, мир бы не развивался без таких придурков. Но у каждого придурка должен быть разумный друг вроде меня, который вбивает немного мозгов. Я ведь с самого начала с ним рядом.       Елена облегченно выдыхает, словно сбрасывая с плеч тяжкий груз. Джи находит странным ее поведение, но, в отличие от Джотто, возгласам интуиции он особого значения не придает.       Зря.       — Тогда я не беспокоюсь. Вы же справлялись раньше и без меня… и без Деймона. Вы уж приглядите за ним, ладно?       — Ох, не сомневайся, — гнусит злорадно Джи. — Мы не позволяем ему своевольничать. Хотя ты лучше с этим справляешься. При тебе он такой безропотный — прямо ангел!..       — Я же не могу быть все время рядом, — смеется Елена, и Джи вновь слышит тревожный смысл. Ему бы насторожиться, прислушаться…       Но он не делает этого. Отчасти из-за вина, отчасти из-за коварной располагающей ауры. Возле Джотто не получается волноваться — не получается и возле Елены.       — Да, ты права. Поэтому мы и следим за ним.       Елена хихикает и кивает. Скинув с плеч груз, она возвращается к обычному задорному настрою. А Джи словно принимает этот груз на себя, но не замечает его — давно свыкся и со своим.       Елена достает вторую бутылку и пьет так, будто пытается напиться на жизнь вперед.       Только потом Джи поймет, что так оно и было. Елена напивалась за всю жизнь, которой у нее не будет. Которая оборвется в один подлый миг.       И все пойдет прахом, а страхи, обращенные когда-то в шутку, сбудутся.