Shell

      То, что происходило внутри старшего Стилински, нельзя было описать словами. Словно тонешь, но захлебнувшись водой, было бы легче. Хотелось найти какой-то выключатель и отключить бурю внутри, чтобы трезво мыслить, но той заветной кнопки нет.       Что бы Вы чувствовали, если бы, допустим, у Вас был щенок. Маленький беззащитный комок. Вы наблюдали его взлеты и падения, наблюдали, как он набирается опыта, развивает таланты, обретает привычки, вырастает во взрослую собаку, а потом… Бац!.. И собака пропала. Её больше нет. И появляется такие чувства как страх: Что с ним случится? А если его сбила машина и он, жалобно скуля, истекает кровью с немой мольбой в глазах. Просит помощи, чувствуя поломанные кости в теле. Но никого нет. Все проходят мимо. А он так же лежит, умирая. А, что если ему тоже страшно? Страх залезает под кожу, обжигая изнутри. Кричит Скулит о помощи, забившись в угол. Зовет тебя на помощь, а помощи — нет. Страх поселяется в темноте. В темноте видно многое, например себя. Видишь насквозь, и такое как ложь, там не существует. Думал ли Стайлз питомец о темноте? Чувствовал ли животные инстинкты, порывы к свободе? Звал ли он на помощь, умолял о пощаде? — шериф не знал, и не хотел знать. Слишком больно.       Боль: Она появлялась где-то внутри под рёбрами, крепко сжимая в своих тисках сердце. Рваный стук пульса, отдавался ударом молота в висках. Такой громкий и глухой звук, порождал новые мысли — новую боль. Каждый голос со стороны, мысль, звук — игла. Через пару секунд осознаешь, что эти иглы медленно, но точно заходят глубоко внутрь, от чего душа поспешно рвется вперёд, пытаясь оставить тело, которое билось в судорогах, здесь, и больше к нему не возвращаться. Но… всё было в голове. Сердце продолжало медленно биться, сжимаясь от каждого удара. Боль медленно отступала, на смену ей приходила вина — шериф впивался ногтями в ладонь.       Угрызение/Ярость: Внутри что-то скребется, шепчет… Если бы это что-то могло обрести очертание, это было бы близко похожее к каниме, только оно черное, с длинным языком наружу. Яд медленно капает с кончика языка куда-то глубоко в сознание. Не защитил. Не уберег. Не остановил. Не пришел. Какой родитель оставит ребенка умирать? Что за монстр, оставался сидеть в доме, пока его чадо билось в агонии? Этот факт медленно, но верно отражал сущность мужчины. Видишь себя и не можешь узнать. В зеркале на тебя смотрят холодный взгляд и безразличие. Ощущение будто в лихорадке. Что-то под кожей горело, дымилось, отравляло. Стыд. Мужчина был беспомощным перед самим собой. Было ощущение, будто над головой летают стервятники и отрывают от тела по кусочку, моментально проглатывая внутрь. Стыд был внутри стервятников, на его прежнем месте осталось пламя — ярость. С каждой секундой огонь становился ярче, мощнее, больше. Оно требовало справедливости, возмездия, мести. Что-то внутри сочло месть соблазнительной, навязчивой, понятной. Месть — это выход. И мужчина знает, что он найдет того, кто заставил его сына страдать — рука шерифа крепко сжимала рукоять табельного оружия.       Меланхолия: Когда пламя стихает, приходит осознание происходящего. Ум просветляется только для того, чтобы войти в дымку отчаяния, тоски. Сидишь на стуле, а вокруг туман. Он густеет, душит. Пытаешься вдохнуть, не получается. Словно что-то отрезало путь воздуху к легким. И вроде бы находишься где-то на грани, падаешь в пропасть, но на деле сидишь на стуле и глядишь в никуда. Смотришь на руки, трясутся — на глазах у стоящих рядом врачей, шериф не мог остановить слезы. -… Тяжелая степень сотрясения головного мозга, сломано четыре ребра:пятое и седьмое… Крепкая рука Мелиссы была на его плече. — … Возможен коллапс левого легкого, так же вывих плечевого сустава, закрытый перелом руки, разрыв… Должна была помочь. — … Повреждение кишечника, проникающее ранение с возможным повреждением органов… Не помогала. — Он в реанимации. Мы стараемся обследовать его с минимальным риском на осложнения… Нет, в сознание он ещё не приходил… Мы держим его на обезболивающем…       Сожаление: Хочется вернуть время вспять, как это делал один из героев в комиксе Стайлза, который тот читал ещё в детстве. Тогда бы ничего не было. Тогда бы он сидел сейчас в школе или прогуливал бы её где-нибудь, плевать, он был бы цел и здоров. Был бы. Но нет. Мужчина сожалел, что не смог сделать то, что был обязан сделать. Он виновен по всем пунктам и это будет яро его преследовать, пока карие глаза не откроются и не посмотрят прямо на него. Именно тогда — сожаление сожрет его. Он знает это, не впервой. Так же было, когда в Стайлзе был ногицунэ, ощущения те же, только вот тогда, ты не осознавал, насколько всё было плохо, война была внутри парня. Обман зрения, если ребёнок цел снаружи, значит он здоров и счастлив… Но сейчас… Он не может его видеть, он на хирургическом столе и этого достаточно, чтобы разрушить себя до конца — в голове у шерифа промелькнул образ фотографии, сделанной пятнадцать лет назад.       Принятие: Оно наступает неожиданно. Ты просто принимаешь всё произошедшее вокруг, и голова начинает работать, сердце болеть, но биться, дышишь с трудом, но кислород поступает в легкие. С физической точки зрения здоров и полон сил, с духовной — похоронен под обломками. Чувства накатывают оглушающей волной, сбивая с ног на лопатки, стоит лишь взглянуть на часы или проходящих мимо врачей. Меллиса старается быть рядом, молчит и лишь крепко удерживает за руку. Её касания заставляют возвращаться на землю, каждый раз вылетая из мыслей, шериф был готов расплакаться. Он ещё не понял где лучше, там, где съедают мысли, или, там, где съедает ожидание. Но там где ожидание, у него есть шанс на надежду.       Надежда: «В надежду надо верить, и тогда она появится» — так говорила Клаудия, и шериф ей верит. Он выдержит, и Стайлз выдержит, всегда выдерживал, даже, когда должен был сломаться — шериф будет сильным. Ради сына, он готов пройти и через девять кругов Ада.