В небытии и на земле

      Во втором десятилетии нового века, когда все человечество ожидало своего перерождения и в действительности вершило его, когда все были уверены: наступила новая эпоха и мир отныне навсегда закреплен страхом перед новым оружием - пулеметом - тогда молодая страна Вирия, грезя в безумии о становлении великой империей и набирая все больше сил, объявила войну Геруе, своей главной противнице в погоне за мелкой добычей - колониями. Порождая гениальных инженеров и предупреждая новейшие вооружения противников, страна-агрессор, предоставив ультиматум Морксане, занявшей нейтральную позицию, ожидала скорейшей ее капитуляции. Правитель Морксаны, встав перед выбором: пропустить армию Вирии через свои земли прямо к Геруе или оказать сопротивление - твердо решил, что не даст заклеймить на собственном государстве пятно позора, и страшно взбесил вирийских генералов.

***

10.09

      Наконец прорвали крепость Гильнор и открыли дорогу армии правого крыла. Капитан Квон с каждым днем все злее и злее и кличет морксанцев "свиньями на мясо". Начинается основное вторжение. Ожидаю веселья. Все грезят об империи.

11.09

      Когда подошли к деревне Такханфорд, увидели, что мост выше селения подорван. Примерно от самой середины и до устоя на противоположном берегу, что виднеется еле-еле, торчат голые быки без какого-либо пролетного строения. Двинуться вдоль берега до следующего моста никак нельзя - повсюду крутые горы. Приказано строить на совесть, чтобы грузовые машины ходили без риска. Утешаю себя хотя бы тем, что посплю на настоящей кровати.       Разграбили дома жителей на правом берегу, где будем жить до полной починки. Заняли целым отрядом три домишки, чтобы всегда держаться с товарищами и не сделаться по одиночке мертвыми. От всякого покушения на поджог поставили караульных. Стаскали по прихоти из других домов по кровати на человека. Как и мечтал - настоящие постели. Местные ведут себя тихо и глядят, как мыши, испуганно. Однако после вторжения бред капитана о партизанах участился и приобрел красочные обороты. Мешает строить мост."

***

      -Что ни говори, мы обязаны это сделать, - сказал Чанель с чувством и ударил по колену.       Собравшись всей компанией, что образовалась еще в далеком детстве и которую война не разбросала по ротам в силу всяческих их недугов, на крыше дровяника сидели еще совсем молодые парни и еле слышимым шепотом, выдвигаясь на роль настоящих вершителей истории, обсуждали предложение Пак Чанеля, а предлагал он убить капитана Квона.       -Должны уже хотя бы потому, что в армию нас не взяли.       Все юноши вокруг, кроме него самого, скромно молчали, глядя вниз, но Пак будто живо чувствовал их нежелание, их попытки подобрать хоть какое-то оправдание. Или же нет, желание в них все-таки было, но нерешительность, этот вечно голодный слизень, отменяла всякие его потуги, даже особо яростные.       -Этот Квон даже не человек - вы все сами видели! - что именно они видели, никто точно не знал. Быть может, видели они, как лейтенант попугал детей старухи, постреляв меж ними по воздуху, или как силой выгонял ту старуху из дома, с особо дурным каким-то лицом придерживая, однако же, около себя ее старшую дочь, пытающуюся вырваться всеми своими силами. А подойди кто помочь девушке или матери ее, тот же час начинались предупредительные выстрелы без всякой экономии патронов, а напрасно. И деревенские сразу накрывали свои головы и скручивались от страха, отбегая подальше и не смея более приблизиться. Бедная старшая дочь.       -Не знаю, - тихо произнес Чунмен, подбирая под себя ноги. Человек этот в ситуации обычной всегда отличался решительностью, но теперь взгляд его был совершенно потуплен и мутен, как Южные болота. Он оторвал с досок серый мох и принялся растирать его между пальцами, дабы действием этим прикрыть всю неловкость свою, чем-то занять руки.       -Да что тут знать?! Всего-то и надо, что убить! - Чанель осмотрел по кругу товарищей своих в надежде найти поддержку по меньшей мере от одного из них. Никто не решился на это дело, все они прятали глаза и отвлекали собственное внимание, что-то да вертя в ладонях.       -Ну вас, - он махнул рукой, слез вниз и со скверным чувством на душе стал возвращаться домой, на улицу в восточной части деревни, где все дома были как один, но все же у каждого проскакивало что-то свое: покосившаяся крыша или почерневшие бревна, повалившийся метровый заборчик или поползший по стенам вьюн, цепляющий своими кудрями платье прислонившейся отдохнуть крестьянки.       Любое колебание в совершении действий против вирийцев, думал Чанель, должно быть приравнено к преступлению. И потому само слово "колебание" в обязательности вычеркнуть из морксанского языка, ибо тот, кто смел тогда сомневаться, допускал насилие над собой, над своим народом, над Морксаной. Оттого более постыдным и позорным становилось бездействие, что Чанелю и всей компании его путь на фронт был закрыт. И столь же более нестерпимым и неприемлемым виделось любое действие вирийских войск, полное непомерной наглости и бесчеловечья и направленное против самой жизни. Пока морксанцы терпели все это унижение и даже смотрели на него сквозь пальцы, маленькая морксанская армия храбро вступала в схватку с врагом и, сдерживая его всеми силами, истреблялась. На глазах по одной исчезали живые людские головы и тела катились по сырой земле, а вирийская гидра все разрасталась, подбирая под свои щупальца теплую кровь.       Пак остановился, качнул головой и вслух произнес: "А Геруя спокойно ждет".       За всеми этими размышлениями, особую специфику которым придавали нетерпение и жажда боя, а главное - жгучий подъем национального самосознания, парень не заметил, как за ним устремился вирийский солдат, будто маршируя и выдерживая широкий шаг. Чанель лишь ощутил, как вдруг тихо стало на улице, что все жители попрятались по домам своим, как сарайные грызуны, и дрожали, дрожали, чувствуя кислый запах вирийцев, разгуливающих вечером по деревне. Уже немолодой сосед, наспех закрывая дверь и не снимая сапогов, просеменил на кухню к жене своей и не без содрогания шепнул ей: "Видел, как за Паком шли прямо по пятам. А ведь он еще такой молодой мальчик..." Жена всплеснула руками и скривилась от болезненного сожаления: "Как жалко! Бедный. Бедный!" И все сельчане складывали руки и шептали молитвы дрожащим голосом, только бы дом их обошли стороной. Но ведь раньше не было этого! Раньше, когда на небе уже сиял месяц, мирная деревня, зная, что день еще не кончен, гудела, звучала голосами деревенских, жила. Она не знала страха.       От тишины этой Чанель озлобился еще больше и, входя в собственный дом, с силой ударил дверью, как если бы мог ударом этим освободить всю ненависть свою. Он стиснул зубы и сжал кулаки, сделавшись похожим на разъяренного медведя и несколько хрипя на вдохе.       Раздался громкий стук, в характере своем имевший требовательность и настойчивость. Пак весь вдруг сжался так, что теперь уже и вовсе не мог напоминать медведя, но скорее аккуратного лиса, высматривающего, нет ли где охотника. Присев немного, он выглянул в щель - за дверью стоял вирийский солдат.       "И до нас добрались", - морксанец снял ружье своего отца, прижался к стене так, чтобы, входя в дом, солдат не смог его заметить, и поднял вертушок.       Вириец вошел. Сколько злости Чанель вновь пережил в тот момент, видя в собственном доме чужака, и уже занес для удара оружие над его затылком, как вдруг солдат развернулся, выбил ружье из рук и отпнул подальше.       Пак оцепенел на мгновение, пробиваемый внезапной дрожью, но тут же вскричал и с голыми руками бросился на военного, уже ожидая хватить того головой о каменный порог, но юркий иностранец отпрыгнул назад, глянул чистыми глазами, указал большим пальцем на грудь свою и произнес: "Друг".       Во все века своего существования, на протяжении истинно долгого времени вирийцы и морксанцы, соседствуя бок о бок, переживали одну историю, изначально имели общего предка и изъяснялись на родственных языках. Даже не зная морксанского, вириец, ведя беседу с иностранным соседом, интуитивно и с привлечением логики догадывался о смысле каждого слышимого им слова и на своем родном языке говорил уверенно, зная, что и собеседник отлично понимает его речь. Это обстоятельство родства, как казалось ранее, гарантирующее вечную дружбу наций, не возымело никакой силы перед политикой и повергло в страшный шок, в неверение весь народ маленькой беззащитной страны, где происходили описываемые действия, где люди были далеки от милитаризма и где произошла встреча Чанеля со странный солдатом.       "Друг", - произнес служащий. Вся поза его и существо, добрый взгляд затеснили в Пака сильное предположение - уж не боец ли этот человек собственно Морксаны, одевшийся во вражескую гимнастерку и проникший в отряд Квона особой хитростью для совершения маленькой победы изнутри? И если он собирался убить генерала, не должен ли Чанель держать в крепком внимании этого юношу и как-то бы даже сделаться его товарищем, ведь у них была общая цель?       Надо сказать, что об отвратительной, однако все-таки полезной болезни капитана Квона, о его привычке в каждом лице разглядеть партизана, хитреца, проходимца и далее, кроме собственного его отряда, знало невозможно мелкое количество людей. Не мог о ней знать, естественно, и Пак, далеко не военный человек, но юноша исключительно романтического воображения. Ему было никак не предположить: не войдет просто так в роту Квона неизвестный солдат, не наденет военной гимнастерки (впрочем, так было везде), в саму армию Вирии морксанец не будет допущен. С тем крепла его вера в свое одобренное надеждой крохотное предположение: на его пороге стоит национальный друг. И тем не менее в Чанеле червилось чувство опасности, что не может быть все так просто. Он задумался: "А не враг ли это все же? И скольких людей уже обманули, называясь друзьями?"       Но пусть даже так... Неожиданно крестьянин понял, как ослабло его желание биться с гостем. Прорвал ли тот крепость Гильнор и ее форты, бил ли нещадно морксанскую армию, вздумал ли пойти против дружественного соседа, а воля биться упала, напоминая, как велика сила одного только приятного человеческого лица, как она опасна и для чувства, и для разума, ибо тот, покоряясь вкусам, разжижается, и когда происходит его окончательное разложение, подлец интересной наружности начинает вызывать желание придумать причину любому, в том числе и самому отвратительному, своему деянию. И оправдание будет придумано. Добрый же человек, не выйдя лицом, тот же час станет жертвой предположений, о нем заговорят: "Что-то с ним не так, не хочу ему доверять. Не стану с таким водиться".       Ну да все это устарелые псевдо-философии и морали, свойственные плохой литературе. Это черно-белое мышление категориями. Опыт жизни, как бы мал он ни был, говорит иначе: люди не просто так оценивают друг друга по внешности. Как залитая в бумажный белый пакет краска, все внутреннее со временем пропитывает стенки - и бумажный пакет сам становится цветным. Что бы ни говорили о человеческой красоте, уродстве, как бы их не противопоставляли, приписывая одному все отрицательное, другому - все чудное, но даже самый отпетый идеолог прекрасного, распределяющий все на категории, оставляет свои идеи и принципы при первой встрече с кем-либо, смотрит на него, и ему уже кажется, что взгляда этого достаточно, чтобы сказать: "Этот человек хозяйственный" или "Этот человек круглый дурак". И если идеологу этому нравятся хозяйственные люди или, например, круглые дураки, он, несомненно, сочтет встреченное им лицо красивым, очаровательным, приятным.       -Среди вирийцев нет друзей! - прорычал Чанель, а солдат продолжал смотреть на него глазами чистыми, как летнее утреннее небо.       -Друг. Бен Бэкхен.       Морксанец опустил руки, все еще, однако, не веря прибывшему человеку. Пак ожидал, что тот вот-вот вынет из-за пазухи нож в крахмальных пятнах и, пырнув пару раз и хорошенько приложившись, будет ждать, когда помрет крестьянин, или же с наглостью и довольством наблюдать, как жертва его корчится и изнемогает.       Бэкхен прошел в глубь старого домишки и сел за квадратный обеденный стол, приставленный одной стороной вплотную к стене. Чанель опустился напротив него, подобрав к себе поближе все острые приборы. Бен выпрямился на скрипучем табурете, уложив один локоть перед собой на столешницу и заведя вторую руку чуть назад, точно собирался говорить о чем-то непустяковом и позой своей демонстрировал жажду внимания, и Пак уже приготовился слушать, слегка пригнувшись, как пригибаются заговорщики или люди, имеющие тайную и особо интересную беседу, и покорно ожидая, когда же речь уже начнется. Но как-то странно пошло все с самого начала: гость, сделав самое простое лицо, никак не принимался за речь свою, а только смотрел по-доброму и, кажется, улыбался. Хотел ли он говорить? Нет, совсем нет. Некая непроизнесенная речь его была воображением Чанеля, ассоциацией, движением фантазии и опыта. И так неуютно делалось Паку с каждой секундой под пристальным взглядом Бэкхена, который уставился на него как на старого приятеля.       Наконец и хозяин дома нашел время разглядеть солдата и запомнить его черты. Чанель прищурился, ибо был несколько слеп. Впрочем, для тех особенностей Бена, которые он отметил, не было вовсе никакой необходимости напрягать зрение, потому что были они яркими пятнами, цветными кляксами поверх всего того, что усталый зрачок не воспринимал. Особо хорошо пестрели рыжие волосы Бэкхена, как-то удивительно точно попадавшие в общее настроение его светлого лица, и приятные морщины вокруг глаз, причиной коим был свет старой свечи, установленной по самой середине столешницы.       Сделалось совершенно темно и запахло сыростью. Чанель провел широкой ладонью по коже своей, покрывшейся от холода мурашками, и потянулся к маленькой банке, чтобы слить в нее жидкий воск. Стенка ее стукнула о плоский подсвечник, пламя заплясало живее, заблестело ярче - двое все молчали и долго, непомерно долго сидели в одних и тех же позах, беспрерывно глядя друг на друга. Голова Пака начала болезненно гудеть от тяжелых сдвинутых бровей и всего напряжения в теле и лице его, точно он держался наготове для чего-то. Сама ситуация казалась ему небывало странной, и посему он не мог дождаться, когда солдат уйдет и когда Чанель сможет уже в спокойствии в полной мере задуматься над этим визитом.       Вдруг Бэкхен встал, сказал любезно "Вот и познакомились", с чувством пожал Чанелю руку и вышел. Оставленный наконец в одиночестве, Пак выждал немного и глянул в недоумении на свою ладонь, будто та была чем-то вымазана. Рукопожатие их хоть и носило, как тот был убежден, чистый, совершенно ничем личным не разбавленный характер формальности, но пальцы его все же неким образом, для него неясным, получив удар током и пережив соприкосновение с чужой рукой, с рукой, как точно казалось, вирийца, народного врага, претерпев дружественное тепло и волнующий жар, пылали. Чанель сразу вспомнил, что еще сегодня он убеждал товарищей своих всеми силами ненавидеть вирийцев. Щеки его вспыхнули от стыда, он вскрикнул: "Черт тебя дери!" и, по неосторожности перевернув всю кухонную утварь, ударившись о табурет и тут же опрокинув его, бросился в угол, где сложил ладони, опустил голову и дрожащим булькающим голосом начал:       -Прости... Все, что есть во мне, вручаю тебе, только прости... за колебания и теплое чувство, за что бы то ни было... спаси от всякого зла и грядущего ужаса. Я больше никогда не предам Морксану. Я больше никогда не повторю этой душевной слабости... А ты пошли вирийцам страшные мучения, где бы они ни прятались от мук - в небытии и на земле. Страшно, страшно...       В ту ночь испуганный юноша уже не ложился спать, а все сидел в углу, то опускаясь на колени, то в неком порыве вскакивая, и, уподобившись тем бедолагам, которых одевали в белые тесные рубашки и прятали от всего мира, шептал и шептал, шептал и шептал отрывками несвязанные просьбы и обещания, пока небо не покрылось розовым и не проснулись первые птицы.

***

      Постройка моста через Тавран обещала быть делом долгим. Широкая река, поглотив в глубине своей все остатки пролетного строения, оставила вирийцев без строительного камня. Солдаты, до своего прибытия в Такханфорд ожидавшие быстрого передвижения войск своих по стране, словно пущенных в озеро электрических нитей бьющей молнии, в некотором роде чувствовали обидную досаду, ведь ремонт моста не только лишал их этакого удовольствия скорости набега - он обязывал их к работе, к которой вовсе не лежало солдатское предназначение. По крайней мере им так думалось, потому что окоп, родной окоп казался милее и даже романтичнее всякого пристроенного к месту камня.       -А может, зря мы так с гражданскими? Они ж даже сделать нам ничего не могут. Как слепые котята, - Бэкхен, вместе со всем отрядом своим устанавливая деревянный каркас пролетки, обратился с этими словами ко всем в своем окружении, но в первую очередь он говорил с Ким Чондэ, ибо тот, приставленный ближе всех к Бену вбивать доски, пугал угрюмостью и обеспечивал неприятные чувства угнетения. Он, будучи чисто государственным человеком не по должности, но по характеру, должен был, по мнению Бэкхена, имевшему в то утро какое-то абсолютное настроение, главным образом характеризующееся собранием маленьких надежд, дать по мере меньшей лаконичный ответ на поставленный несмелый вопрос, хоть одно слово, но все-таки дать же, не молчать и не страшить темной аурой. Посему Бен, как и после каждой фразы своей, и сейчас смотрел на Кима в ожидании его реакции. Чондэ, однако же, глянул в ответ глазами тяжелыми и отталкивающими, такими, что все выражение его лица точно говорило: "Сгинь, червь" - и всякое желание обращаться к нему стыдливо пропадало.       -Это ты говоришь после того, как на белых простынках отлежался? - крикнул Ким Минсок, самодовольно улыбаясь и словно спасая Бэкхена от гнетущего молчания. - По шинели и земле соскучился?       Среди солдат прошла мгновенная и мимолетная волна поддакиваний и доброго грудного смеха. Бен глянул на них всех исподлобья и снова обратил взгляд свой на Чондэ, опять же встретившись с осуждением в глазах его. Государственность Кима и вся его сдержанность отнюдь не нравились рыжему юноше, но помимо того были и другие причины странной нелюбви солдата к соратнику своему, которых он, однако же, осознать не мог, как бы ни приходилось изворачиваться с собственным сознанием и гадать, гадать, что же не нравилось. Зато он понимал свое нетерпение к Чондэ в полной мере, и тут уж угадывать не приходилось. Последний казался тем типом человека, который есть сам по себе существо неприятное. Иная случайная персона, оставленная с ним в одной комнате, еще даже не завидев лица его, но почувствовав одно только присутствие, начнет переживать истерическое желание покинуть это обусловленное место, снимет дверь с петель и на подкашивающихся ногах побредет себе, куда глаза глядят, лишь бы не оборачиваться.       Или же нет? Всякий раз он может оказаться и весьма очаровательным. И ведь государственный же человек! А значит, очень полезный! А значит, очень милый.       -Сосредоточьтесь на креплении! - крикнул капитан Квон, заслышав гудение солдат, тут же подскочил со своего места, насиженного бугорка, и сам принялся наблюдать за процессом строительства. - И поживей, не то среди этих свиней, как блохи, партизаны заведутся. Я их..! - он рассмеялся, дабы усмирить свои внутренние переживания и нервозность, проступающие у него на шее вместе с потом, как только он начинал воображать себе неких партизан.       Вся рота в один голос крикнула, что приказ понят, и громче застучали молотки, живее пошли пилы. Кто-то затянул национальный гимн, его подхватили, капитан снова уселся на выступ и угрожающе потряс в воздухе пальцем:       -То-то они у меня! Когда я их прихлопну!       Бэкхен вновь украдкой глянул на Чондэ - тот, опустив голову, был крайне сосредоточен, и Бен сам сделался, как и Ким, угрюм.

***

      В дверь постучали. Это сразу вызвало в Чанеле отнюдь не положительную и даже несколько агрессивную реакцию. Он, пусть и будучи приятным человеком, к которому обычно часто наведывались гости, не ждал никого совершенно, и при всех обстоятельствах, касающихся ситуации в деревне, следовало бы готовиться к визиту вирийца, недруга, нежели кого-то иного. И Пак, только заслышав первые удары в дверь, тут же схватил нож и спрятал его преждевременно в рукаве.       За дверью, подтверждая его недобрые ожидания и некоторые неопределенные подозрения, если не тайное, необъяснимое рациональностью, но понятное со стороны науки о людских отношениях желание, смело лепечущее: "Пусть будет так! Ничего! Я так хочу!" и подкрепленное случайным нахождением лично для Чанеля приоритетных черт, столкновением с ними, стоял еще вчера бывший в этом доме Бен Бэкхен. С волос его стекали водяные капли, пропитывая грязную майку, и пахло от солдата уже не потом, а, быть может, прохладным влажным вечером. Снова он глядел на хозяина ласково, будто и не замечая вовсе его голой недоброжелательности. Учтиво и смущенно он поприветствовал Пака тихим голосом и легко прошел в дом, искусно обойдя и обыграв, проскользнув мимо негостеприимства, точно того и не было. Чанель молчал. Молодой человек, как и вчера, сел за стол, и крестьянин также опустился на табурет напротив. При всем своем положении незваного гостя Бэкхен лез в карман за словом, все думая, как бы расшевелить хозяина, как бы не обидеть и даже природнить к себе хоть разговором. Как неожиданны были эти неловкие подборы слов для него самого, существа болтливого, беззаботного в общении, что уже угадало свою цель - он знал, что Пак мог бы быть ему искренним другом, другом интимным, если бы не военная преграда, не сильнейшая ненависть Чанеля ко всему вирийскому.       Оправдывать войну и заставлять народ верить потенциальному врагу есть дело неуместное, глупое и опасное. Нет даже желания писать об этом, а посему столь абсурдной и неожиданной выглядит ситуация между Пак Чанелем и Бен Бэкхеном на войне. Нам, кажется, жалко солдата за чувства его. Он одинок в своей среде, а потому так точно ему удалось угадать, почувствовать и выбрать среди прочих деревенских именно Пака, словно над тем висел некий завет: "Вот тот, с кем хорошо". Но как все-таки правильны недоверие и озлобленность морксанца, ведь не друг вошел в его дом или не мирный житель Вирии, который, быть может, вопреки гражданству своему и вовсе против атаки на Морксану, против политики и всей той науки конкуренции, к коей непричастен, но за людей, за их мирное счастье, за народ, не ставший жертвой прихотей. Что бы тогда было, не будь Бэкхен солдатом своей родины? И все ли так просто?       Бен в раздумьях, никак не отрывая глаз от Пака, прикрыл рот свой ладонью, точно был в самой середине напряженной мысли, и наконец заговорил:       -Не сказать, что знаю... Но вижу, чувствую: ты ненавидишь меня с той же силой, с какой мог бы любить своего приятеля, - он тяжело и резко замолчал.       Чанель в ожидании продолжения речи не говорил ни слова, с каждой секундой все более нервно проводя средним пальцем по кончику ножа, выглядывающего из рукава.       -Не знаю, как случилось это. Я... - Бэкхен снова заговорил, все время от неуверенности касаясь своего лица, - я всего лишь хочу твоего расположения.       Чанель вдруг вспомнил вчерашнее рукопожатие, доброе и теплое, будто даже совершенное по обоюдному согласию, и по спине теми же каплями воды, что стекали по плечам Бэкхена, пробежал некий страх, точно Пак сделался несколько уязвим, точно было все же какое-то "расположение" у него к этому солдату.       Бен продолжал:       -Я чувствую вину. Я даже не знаю, почему я здесь... Ну, здесь, - он посмотрел исподлобья, как бы намекая, что называл он не этот дом, не их встречу, а армию, исключительно ее. И тогда от него всего Чанель ощутил нервную силу, бурлящие и притягивающие колебания. Он угадал в частой дрожи и целой сущности Бэкхена блаженный страх перед собой, какой случается однажды и не отпускает более.       Голос солдата дрогнул:       -Клянусь, я никого не убил. Я добивался, чтобы меня отправили в тыл, - он врал наглейшим образом, при том умудряясь свято верить собственной лжи, ибо ее картина казалась ему спасительной, она была тем, во что ему хотелось верить и как все должно бы быть. Его лживая правда покрывала возникающие в тот момент воспоминания о наступлениях на морксанцев, память о том, как падали лицом вниз вражеские защитники. Бен вдруг буквально почувствовал в руках своих оружие, услышал, казалось, выстрел и вместе с этим дрогнул, словно была совершена отдача. И каким же монстром он показался себе. "Раз рвался с поля боя, почему тогда не оказался самострельщиком? Любишь же приврать", - подумал о себе Бэкхен.       Кисть его, нервная, несмело потянулась вперед, к Чанелю, как бы спрашивая поддержки. И Пак, вопреки своей собачьей недоброжелательности, страху и совершенному непониманию, все-таки протянул ту руку, что не прятала ножа в рукаве - до боли сердце его сжалось от осознания того, что он потянулся навстречу вирийцу, но глаза его и уши верили юноше напротив.       Чанель взял Бэкхена за безымянный палец - солдат сейчас же вскинул на хозяина неверящие глаза свои и просиял болезненной улыбкой. Они снова затихли до самой ночи, неизменно глядя друг на друга. Вот уже как-то спокойнее сделалось: не напрягал более Пак усталое лицо свое в невыразимой злости, а все смотрел как-то потерянно, изредка поглаживая под рукавом лезвие, и уже начинал было даже засыпать под журчание лягушек из наполненной водой ямы в соседнем дворе (громко пели они, раздувая зеленую кожицу на горле и довольно щурясь), но тут Бэкхен поднялся и приблизился к нему. Не оставив в себе и напоминания об уже приходящем сне и вскочив, Чанель вмиг приготовил нож, приспустив его из-под ткани и занеся прямо над гостем, но вириец, обхватив холодными руками голову его, сердечно поцеловал в нос и скорым шагом удалился. Дверь хлопнула. Крестьянин в смятении и нарастающем ужасе снова бросился в угол и остервенело быстро, так, что пот начал стекать по вискам его, принялся шептать некий бред, как будто был он пьян или совершенно не в себе. А все потому, что поцелуй этот, оставив после себя мокрый след на переносице, неожиданно нашел бьющий живой отклик в самом нутре Чанеля, трепещущее грешное чувство.       -Поцелуй вирийца..! Спаси от этого рыжего дьявола. И тело, и дух мои посвящаю тебе и прошу твоего покровительства... твое милосердие для меня спасительно - я немощен. Буду славить тебя во веки в небытии и на земле.       Вдруг он затих, точно забывшись, - страшная мысль посетила его, будто вместе с верейцами, что грозовыми тучами и штормами обрушились на Морксану, в лице Бэкхена пришел дьявол, содействуя вирийскому бесчеловечью и путая морксанцев, черпая силы в самом своем движении и неся за собой черную смерть. Еще страшнее делалось Паку от осознания, что существо это уже второй день посещало его дом. Ему сильнее захотелось спать, у него закружилась голова и поднялось давление, из носа побежала кровь, и оно понятно - Чанелю должно бы отдохнуть, пока воображение не завело его в более глубокие дебри и болота, но нет! он сглотнул, утер пот рукавом и, отложив наконец нож, продолжил хриплым шепотом:       -Убереги Морксану и пошли Вирийским чудовищам нескончаемые мучения. Пусть преследуют их смертельный ужас и страдания... в небытии и на земле.